бы немедленно выключить станок. А теперь у меня еще был в работе второй станок. Детали могли вырваться, если я не угляжу. Я мог покалечить стоявших вокруг людей.
Я вспомнил, как Чкалов рассказывал, что в случае порчи одного мотора другой, перегруженный, начинает греться. У меня на станках было по два шпинделя, и если выходил из строя один, то другой мог перегреться, остановиться, а стол шел бы дальше и вырывал детали.
Я вспомнил, как Чкалов рассказывал, что самое трудное дело — это стартовать на перегруженном самолете и правильно приземлить его. Мне тоже было очень важно правильно установить деталь, верно начать. Иначе могла возникнуть авария. Здесь нужен был опыт, инстинкт, сноровка. Одной теорией здесь ничего нельзя было достигнуть.
Я вспомнил, как Чкалов говорил:
«Мне очень жалко, товарищ Сталин, ломать такую машину. Она дорого стоит».
И я хотел добиться рекорда, сохранив станки в полной исправности.
Работал я очень напряженно. Приходилось переходить с одного станка на другой, следить за обоими, не терять ни одной секунды времени.
Теперь уже не только весь мой цех — весь наш завод, вся страна следила за моей работой. Звонили из редакций газет, справлялись, как идет дело, мои избиратели, волновались школьники, тревожилась девчурка, обещавшая исправиться по алгебре, — все интересовались, поставлю ли я новый мировой рекорд.
И я не подвел тех, кто верил в меня. Через три часа пятьдесят восемь минут после того, как был включен станок, я уже сдал продукции в девяносто раз больше того, что полагалось сдать за всю смену.
Так был поставлен новый мировой рекорд. Девять тысяч пятьдесят процентов нормы выработал я за три часа пятьдесят восемь минут.
И пришлось остановиться: нехватило деталей...
ГЛАВА XVIII
ПУТЕШЕСТВИЕ В ДЕБРИ
Мне писали из разных концов нашей страны. Приглашали на заводы, просили рассказать о своем методе, о том, как я добился своих рекордов. Пришлось много поездить по нашим советским городам, по старым и новым заводам. И везде я встречал людей, которые хотели пересмотреть старые правила работы, работать по-новому, используя каждую минуту рабочего времени, каждую, пока еще скрытую возможность своего станка. Когда я был в Киеве, мне позвонил Никита Сергеевич Хрущев.
— Здоро́во, Иван Иванович, с приездом на нашу Украину! У меня к тебе есть дело.
Я поехал к Хрущеву, и он сказал мне:
— Вот что, Иван Иванович. Хотя ты и фрезеровщик, отношение твое к сельскому хозяйству маленькое, но доложу тебе: у нас очень большой урожай свеклы. Машины придуманы только для того, чтобы вырывать свеклу, а ботву колхозники ножом обрабатывают. Нельзя ли тут что-нибудь придумать поумнее?
Он познакомил меня с нужными людьми, послал меня в соответствующий институт, и там вместе с профессорами, агрономами, инженерами мы за десять дней разработали конструкцию машины, которая могла бы сама обреза́ть ботву.
Поездка на Украину оставила у меня самое светлое впечатление. Меня, человека, умеющего особенно ценить всякую машинерию, поразило количество велосипедов в колхозах. Велосипеды стояли на самом видном месте, в чистой горнице. Я видел пожилых, бородатых колхозников, которые выезжали к нам навстречу на своих велосипедах. И мне захотелось поглядеть, как живет мое родное село.
Я решил съездить в Дебри. Поехал я на своей машине, вел ее по очереди с шофером. Дорога оказалась трудной, почти непроходимой. Мы не раз спрашивали встречных, как проехать и где дорога лучше. Отвечают:
— Хошь так, хошь этак — крутая...
Понять довольно трудно.
Сидели мы в болотах, своими руками вытаскивали машину. Но всюду — в селах, колхозах, совхозах, — куда мы ни заезжали, меня окружали и радушно встречали люди, которые слышали о моей работе. Меня просили рассказать о Москве, о том, как я американцев и немцев перекрыл, как я русское «сейчас» оправдал и прославил, как я в Кремле у товарища Сталина был. Я даже не подозревал, что о моей работе знают в таких глухих местах.
Нам охотно давали в провожатые своих ребят, и мальчишки с гордостью показывали нам дорогу. Правда, бывало, что блуждали мы вместе и с этими юными провожатыми. Помню, сбился я раз с дороги. Вышла из лесной сторожки молодая женщина. Я спрашиваю:
— Как проехать в Сухиничи?
— А у вас машина-то лятает?
— Нет, не летает.
— А не плавает?
— Нет, не плавает.
— Так вы тут не проедете: тут вода...
В этих местах тогда еще не было машины «М-1», попадались все лишь «газики». И моя черная «эмочка» показалась диковинной машиной. Я, конечно, мог бы проехать поездом, а там добраться как-нибудь на лошадях, но мне хотелось покатать ребятишек из родного села на своей машине.
И вот через Плахино, через проселки, канавы, через знакомые поля я пробрался в Дебри. Сперва решил заехать в реку, чтобы машину отмыть. Ужас какая она была чумазая! Но в реке наша машина завязла. Народ каким-то образом узнал о моем приезде и побежал на берег. Должно быть, из соседнего села позвонили и предупредили. Машину мою быстро вытащили на сухое место. Меня обступили. Я видел знакомые, родные постаревшие лица, но глаза у всех были веселые. Меня радостно обнимали, почтительно, но просто трогали пальцами орден и значок депутата Верховного Совета. Я узнавал своих прежних товарищей. Старухи плакали.
— Батюшка, какой ты стал...
— Смотрите, девки, не забыл, всех по именам помнит!
По новому высокому мосту, которого прежде не было, мы с гулом проехали на машине на другой берег. За мной бежали ребятишки. Все норовили держаться за машину. Более смелые облепили подножки, буфера.
У плетня стояла женщина. Я узнал в ней старую школьную подругу. Вылез, поздоровался.
— Ты что, не узнала меня?..
— Признать-то признала сразу, да постеснялась: ты теперь вон какой! Ну, да ништо... По трудодням-то мы с тобой еще, может, поровняемся.
Наряднее и чище стало наше село. Мне показывают, где находятся новые колхозы: «Красная горка», «Армия Ленина», имени Чапаева, «Культурный быт», «Строитель социализма», «Новая жизнь».
Но я первым делом иду к моему двоюродному брату, у которого я жил. Я слышал, что он тяжело болен, лежит при смерти.
С забившимся сердцем вошел в знакомый дом. Брат приподнялся на кровати. Я подошел к нему и взял за горячую полегчавшую руку.
— Здравствуй, Ваня, — сказал брат тихим, прерывистым голосом, — вот и приехал... Ну, как?.. На сером коне, как задумывал?
— Нет, дядя, — сказал я, — не на коне, на машине пришлось.
— А мы все тебя
