его студенток. Совсем наоборот. Они лишь усиливают чувство внутренней пустоты и бесцельности, которое постоянно преследовало его с переезда из Вены в Англию:
Но когда все статьи были дописаны, а все доклады прочитаны, я просто не знал, куда себя деть. <…> Я увядал, когда вынужден был возвращаться восвояси. Почти целый год я ежедневно принимал секонал и спал дни и ночи напролет, за исключением собственных лекций и уроков пения [164].
Он легко сопереживает Эстрагону в пьесе Сэмюэла Беккета «В ожидании Годо» или шекспировскому Гамлету, которого на сцене Королевского театра в Бристоле играет актер Питер О’Тул. Хотя Фейерабенду было непросто решить, с кем из двух театральных философов он теперь экзистенциально себя отождествляет: с абсурдным, бессмысленным комиком и бродягой Эстрагоном (Эстрагон: «И чего мы только с тобой не выдумаем, лишь бы верить, будто и вправду существуем, а, Диди?» – Владимир: «Ну да, ну да, на любые чудеса горазды») [165] – или же с кандидатом в самоубийцы Гамлетом, превратившимся в бредящего скептика в замке своих грез. Тем более Фейерабенд мучается состоянием не только своего духа, но и тела: «Меня часто мучили боли – последствие ранения, полученного на войне. <…> Я принимал обезболивающее – сначала обычную дозу, потом двойную, а позже и пятикратную» [166].
§§§
Экзистенциальные проблемы. При всём этом заслуги молодого философа, которого в Англии называли «учеником Поппера», весьма значительны. «Уже тогда знакомый с академическими обычаями… согласно которым человек продвигается тем дальше, чем больше текстов он пишет» [167], он имеет внушительный список публикаций за 1957 год, включающий статьи по теории науки, логике и философии языка, охватывая весь спектр того, что тогда впервые было названо «аналитической философией». Течению, которое наследует венскому позитивизму, а также прорывам в формальной логике, достигнутым Бертраном Расселом и Готлобом Фреге в начале XX века, свойственно осознанное отделение от прежних традиций и функций западной философии. В частности, в области метафизики, социальной критики и искусства жить.
Экзистенциальные проблемы, подлежащие прояснению в рамках аналитической философии, касаются статуса теоретических сущностей, таких как атомы, кванты или так называемые естественные виды, языковых сущностей, таких как значения и пропозиции, или предполагаемого психологического материала, такого как чувственные данные и предпочтения. Иными словами, всего, что не имеет никакого отношения к вопросу о том, что значит найти себя, осознать себя и сделать свободный выбор, будучи существом, заброшенным в этот мир без приглашения. Не говоря уже о том, чтобы критически осветить собственное настоящее с непосредственно политической точки зрения.
Только Карл Поппер, ставший профессором Лондонской школы экономики, своей деятельностью выходит за рамки добровольного философского самоограничения. В частности, его работа «Открытое общество и его враги» (первоначально называвшаяся «Социальная философия для всех») положила начало его выдающейся карьере.
В то время как Уинстон Черчилль, вновь избранный премьер-министром Великобритании в 1951 году, мог лишь в шутливой форме преуменьшать значение обещаний глобальной свободы западными обществами («Демократия – наихудшая форма правления, если не считать всех остальных»), Поппер позволил себе пойти еще дальше.
В форме своего «Открытого общества…» он предоставил процветающим странам Западной Европы аргументационную защиту от марксистско-диалектической аналитики выходящих из тоталитарной зимы стран Варшавского договора, заключенного в 1955 году. Подобно системе прогресса эмпирической науки, которая полагалась на фальсификацию, а не на догмы, рыночные либеральные демократии можно было бы рассматривать как открытые системы прогресса, которые, вместо того чтобы полагаться на жесткие годовые планы и исторические законы, воплощали обещание всеобщего процветания посредством метода проб и ошибок.
Только в 1957 году первый том «Открытого общества…» Поппера был наконец опубликован на немецком языке. В переводе Пола Фейерабенда:
Заняться мне было нечем, и нужны были деньги. Переводить Поппера было легко. Я напечатал первый вариант на допотопной пишущей машинке, несколько раз перечитал его и продиктовал секретарю окончательную версию. Я был всё еще мало знаком с тонкостями английского языка и предпочитал парафраз переводу – так что я ушел далеко от оригинала, и Поппер был не очень доволен тем, что получилось [168].
Свинцовые времена.
Разногласия между ними уже тогда выходили за рамки чисто переводческих вопросов. Отнюдь не редкость для философских школ, и в случае Поппера обычаи, регулирующие внутреннюю работу школы, находятся в открытом противоречии с принципами, которые преподносятся внешнему миру как действительно способствующие познанию. Хотя Поппер, читая лекции студентам в Лондоне, выглядит непринужденно (стандартное вступление: «Я профессор философии научного метода, но у меня есть одна проблема: научного метода не существует. Зато у меня есть несколько полезных практических правил»), рамки его преподавания и организации деловых контактов очень тесны и в итоге далеки от свободы. Когда Поппер приглашает гостей к себе домой в пригород Лондона, чай с печеньем вовсе не является предметом непринужденного обсуждения. В конце концов, уже существовала правильная доктрина под названием «фальсификационизм», или «критический рационализм». Что в первую очередь требовало от его ближайших соратников прислушиваться к ней должным образом. Но не для Фейерабенда:
Идеи Поппера были очень соблазнительными, и я уже попал под их очарование. <…> Но почему я должен вести себя так, как будто это святая скрижаль? <…> Здесь я, кажется, вступал в царство религиозного пиара, групповой динамики или интеллектуальной жадности – и всё это было не по мне [169].
Уже в конце 1953 года он отклонил предложение Поппера о должности ассистента на его кафедре в Лондоне. Как будто желая отразить его собственное внутреннее состояние, мегаполис встретил Фейерабенда через несколько недель после прибытия неизвестным до тех пор погодным явлением. Из-за температурной инверсии, сопровождающейся экстремальным холодом, весь Лондон с 5 по 9 декабря 1952 года был покрыт плотным серым туманом. Клубы проникают даже во внутренние помещения, и в городе на несколько дней вводится чрезвычайное положение. Вскоре стало ясно, что в этом призрачном явлении виновата не только мать-природа, но и прежде всего сами жители Лондона – сотни тысяч работающих на полную мощность угольных печей и экспоненциально растущее число автомобилей в те годы. Количество погибших в результате «Великого лондонского смога» вскоре превысит десять тысяч человек [170].
«Внутри здания казалось, – вспоминает Фейерабенд, – что дальний конец обеденного зала исчезает в дымке. В „Олд Вике“ я слышал голоса актеров, <…> но едва мог разглядеть их»[171]. Коллективно созданный кошмар тотальной дезориентации, преддепрессивная плотность которого едва позволяла дышать. Идеальный символ политико-духовной стагнации 50-х годов, переживавших стремительный экономический и, следовательно, потребительский бум.
Однако в случае Фейерабенда это также символизирует надвигающуюся ложную академическую жизнь профессионального философа: вы слышите только голоса, произносящие свою партию, но больше не видите
