все равно краше и дороже всех иных мест и земель.
Сейчас за рекой, на горе, выстроился Новый город с современными многоэтажными домами. Мне и там побывать надобно — думала я о предстоящих встречах и разговорах. Мысли текли печально-томительные — редко бываю на родине и это свидание с нею, наверное, уже последнее… Представляла, как молча и горько буду кланяться могилам родителей, нашедших здесь свой последний приют. Поплачу (наверное, не сдержусь) над маленьким холмиком, под которым уже много лет покоится наша первенькая дочка Лидочка, а вина перед нею неизбывно жила в нас все эти годы и так будет, пока мы живы, без вины виноватые, что не смогли ее уберечь. Что и говорить, трудно, да и невозможно, наверное, было сотворить чудо… Мы были молоды, радовались тому, что остались живы на войне — не давали себе отчаяться. Однако случались обстоятельства, одолеть которые не всегда хватало сил, они были сильнее — смерть дочки тому свидетельство. Это было уже не только горе, но и безысходность.
Я благодарю судьбу за то, что рядом со мною был и есть добрый и надежный человек, мой муж. И еще — в эти очень трудные годы нам на нашем жизненном пути встречались, встречаются поныне и сопутствуют добрые, сердечные и преданные люди. Их помощь, их участие, их поддержка словом и делом помогали и помогают нам в жизни, и от сознания, что такие люди были и есть, уверенней живется и работается. Вот и учительницы мои — тоже…
В Пермь прилетели утром. Погода была теплая, но без солнца, и казалось, вот-вот пойдет дождь. В аэропорту нас встретил внук сестры Калерии, умершей после родов. Жизнь ее оборвалась рано, в двадцать семь лет…
Когда увидела в аэропорту сына племянника — приятно удивилась: красивый — похож на отца, прибранный, спокойный молодой человек, одет и подстрижен по-современному.
Вместе с ним приехал нас встретить наш давний, неизменно преданный нам, глубоко нами уважаемый Павел Аркадьевич; бывший фронтовик, не однажды раненый, до недавнего времени работал преподавателем. Когда сели в автобус, он, экономя наше время, сообщил, что билеты на самолет на обратный путь у него, в «памятке» написал для нас номер в гостинице в Перми, сообщил, что в Чусовой лучше ехать ранней электричкой — выписал расписание отправления и прибытия электричек, записал также номера, забронированные в чусовской гостинице, и к кому надо обратиться. Молодец! Все предусмотрел с учетом нашего ограниченного времени здесь, на моей родине.
Оля приветливо угощала нас. Мы ели горячие картофельные шаньги в приливку с холодным молоком, ели окрошку, пили шампанское. Этакое дивное ассорти! Тут хлынул дождь, и мы, пережидая его, хорошо посидели за столом. Когда дождь перестал, Павел Аркадьевич заторопился домой. Нынешняя его жизнь — трудней и сложней, наверное, не бывает. Матери девяносто шестой год. Врачи уже много лет признают ее душевнобольной.
Жена Павла Аркадьевича, в прошлом врач, заболела сначала одной тяжелой болезнью, а позднее — произошло нарушение психики… Сам он, добрейшей души и глубокий порядочности человек, сильно исхудавший, — уж много лет живет с искусственным «мотором» в груди, так и несет свой крест, никому не жалуясь, не озлобившись, восходит на свою, ему лишь уготованную Голгофу.
— Ну так я пошел! — заспешил он. — Газ и электричество я выключил, но в это время я хожу с женой гулять на час. Она уже привыкла, ждет. При возможности загляну, — как бы извиняясь, сказал он. — Значит, завтра ехать в Чусовой лучше электричкой в семь десять. Гостиница заказана в Новом городе. Я не смогу узнать, как вы там устроитесь, но меня заверили, что все будет в порядке, — взглянул на часы. — Автобусы идут хорошо. Электричка стоит у третьей платформы…
Сели в электричку, едем. Дети смотрят в окно, но не так пристально, как я. А я, как бывало в детстве, читаю названия станций и полустанков, хотя все их помню наперечет, вглядываюсь в лица. Сердце то сожмется, то больно толкнется в грудь. Мимо проплывает все такое знакомое, ничуть не забытое и, как ни странно, ничуть не изменившееся…
Путь до родной станции несколько затяжной, потому что электричка останавливается у «каждого столба», подбирает и высаживает пассажиров — ей даже некогда разгон взять. А тут еще мое нетерпение. На привокзальной площади удалось перехватить машину — нам повезло!
Когда проезжали мимо родной школы, успела только подумать, что хорошо бы остановиться… Едем по мосту через реку Чусовую, обмелевшую к середине лета, но чистую — по ней прекратили сплав леса и не работают драги.
Разместились в гостинице, пообедали, собрались обзвонить друзей и знакомых. Но телефоны в Новом городе не работали и, как оказалось, перебои со связью — явление не редкое: как у нас в Академгородке. Решили пойти по адресам, чтоб уговориться, где и когда лучше собраться.
Мне не рассказать о тех чувствах, коими я была переполнена.
Идем, читаем названия улиц, номера домов — все автоматически, а в уме напряженное волнение: как выглядят мои школьные учительницы (естественно, решили начать с них). Может быть, рыхлые, малоподвижные, с провалами в памяти, с шамкающей несвязной речью, с потухшим взглядом слезящихся глаз, с бесконечными жалобами на болезни и на жизнь… Господи, как мне тогда скрыть свою растерянность и жалость?
Нашли квартиру учительницы по истории, помедлив, позвонили. Дверь открыла сама Прасковья Кузьмовна. Передо мной стояла моя учительница, почти стройная, а ведь ей хоть как за восемьдесят! Темное платье, ровная седина, живые черные глаза. В руке полотенце. Перехватив мой взгляд, она извинительно улыбнулась:
— Размораживала холодильник и вот… как раз к вашему приходу управилась. Проходите, пожалуйста! — кивнула она на стулья. Вернувшись из кухни, Прасковья Кузьмовна остановилась передо мной. Обнялись, постояли, затем она легко и быстро как бы отстранилась от меня…
Я, пережив волнение в себе оттого, что впервые обняла свою учительницу, — в те школьные годы, теперь такие уже далекие, между учителями и учениками было постоянное почтительное расстояние. Я ни разу не была ни у кого из учителей дома, не видела в халате, в тапочках, кое-как одетых и наскоро причесанных, и потому этот невидимый барьер и теперь как бы все еще присутствовал между нами в первые минуты встречи.
Вежливо отказавшись присесть, уговорились, в каком часу удобней встретиться, поговорить, повспоминать. И расстались, теперь уж всего часа на два-три.
Дом, в котором жила Зоя Павловна, нашли не сразу — он как большая деревня! Поднялись на второй этаж, позвонили, нам скоро открыла дверь молодая женщина, и сердце мое
