— слушая радио, глядя телепередачи, читая периодику и книги, присутствуя при разговорах, а их в нашем доме бывает много, интересных, необычных, поскольку бывали и бывают, приезжают и приходят к нам интересные люди. Все это помогает мне «держаться на плаву», быть в курсе дел и событий, и не только литературных. Да что об этом говорить, мне же вас послушать охота, узнать, как вы и что.
Прасковья Кузьмовна немного рассказала о работе над альбомом, сожалея, что не может показать того, что уже сделано. Зоя Павловна рассказала о маме, вспомнила братьев моих.
— А как сложилась жизнь у Вали?
Я поведала о горестной судьбе этого своего несчастного брата — как долго болел после шестого класса, окончил ремесленное, работал электриком в вагонном депо на станции Верещагино; как призвали его на фронт, как пришло письмо, что их везут в сторону Ленинграда.
— Вернулся?
— Нет.
Мне хотелось рассказать, как в тот вечер, когда я узнала, что Вале идти на войну, я, работая уже в госпитале, поздно пришла домой: принимали эшелон с ранеными, палат не хватало, размещали раненых как могли, даже в бывшем спортзале. До этого в нем собирались раненые послушать концерт, когда приезжали шефы, посмотреть кино, потанцевать, в углу располагалась библиотека. Но положение было безвыходное, и в тот вечер спортзал превратился в большую палату для выздоравливающих. Помню, когда разгружали вагоны санпоезда, пошел снег, снежные хлопья падали на сырую платформу, на людей, на крыши — всюду. Я только взялась за носилки, чтобы нести раненого к машине, мне вдруг показалось, что снежинки не тают на его лице, я испугалась, чуть не выпустила ручки носилок, громко закричала. Тут веки больного вздрогнули, он открыл воспаленные глаза, поводил ими и сухими, запекшимися губами не выговорил, а глухо со стоном спросил: «Живой?! Куда теперь?..»
— В машины, в машины, в госпиталь, — громко отозвался проходивший мимо молодой врач Василий Иванович и кивнул на машину с тентом, стоявшую чуть в отдалении.
Утром проснулась: ни Вали, ни мамы. Собралась было бежать на стадион — там формировались подразделения призывников, оттуда, под гармошку, иногда под духовой оркестр, мобилизованные — молодые и пожилые, одетые кто во что, с чемоданами, с сумками, но больше с заплечными котомками на лямках — строем шли на станцию для погрузки в эшелоны.
«Не успеть, — подумала я, — а может, уже увели на станцию…» — коротко и не очень вдумываясь, не веря пока, что мой брат уезжает на войну и может не вернуться, — собралась и отправилась в госпиталь. А через полгода мы получили сообщение, что Валя пропал без вести.
Мы все помолчали…
— Миля, а я еще помню, что у тебя были ботинки с подковками на каблуках! — Прервала грустную паузу Зоя Павловна. — Когда ты по коридору проходила мимо учительской, многие учителя с улыбкой говаривали, мол, по ней можно часы сверять!.. Про других ваших ребят не знаю, а тебя всегда слышала! Удивительно, правда?
— Конечно, удивительно! — отозвалась я. — Я ведь теперь только и вспомнила о тех ботинках, с подковками, с коричневыми союзками… Папа нам и ботинки чинил, и валенки подшивал. — Проморгалась, на часы взглянула.
— Да не спешите вы! — заметила мой жест учительница. — Хотя понимаю — у вас все время уже рассчитано. А Клаву и Сергея я помню очень хорошо, особенно, когда были уже взрослыми. У меня ведь они не учились, Клава не училась, а Сережа приходил в школу как к подшефным: диаграммы чертил, схемы разные… А Клава жила где-то за городом и носила молоко на продажу. Когда тяжело заболел Илья Иванович, я встретила ее и попросила приносить молоко на дом. Она согласилась, молоко, сказала, у них хорошее… Года три она нам молочко приносила, а потом перестала, может, переехали, или заболела, или корову продали…
Я не хотела рассказывать, как старшей моей сестре жилось тяжело. Было у них три сына. Старший рос славным пареньком — белокурый, голубоглазый, с припухлыми губами и почта все время улыбающийся. В армии стихи начал сочинять — такой юный Есенин. После армии работал на заводе, дружил с Сашей Сырохватовым. Всюду вместе и даже тогда, когда друг женился на крановщице из своего цеха — они по-прежнему оставались друзьями. Когда у Саши сынок появился, друга в крестные позвали, но окрестить младенца не успели, — Саша погиб страшно: упал в канаву во время разливки металла.
Спустя время старший сын сестры женился на жене бывшего друга и жили они поначалу дружно, мирно, но потом выпивать стали, и чем дальше, тем отчаянней. Скоро и второй сын сестры легко и быстро вошел к ним в союз, в возраст-то еще не вошел по-настоящему, а к выпивке пристрастился и почта всю молодость провел в заведениях принудительного лечения. В тридцать лет он был уже разрушенный человек, в перерывах между лечениями работал на разных работах. Последний раз видела его на похоронах сестры — его матери. На нем залоснившаяся телогрейка, надетая на потерявшую цвет и форму футболку, шапчонка почта без козырька, зэковская, едва натянутая до ушей, тонкая, сизая, в гусиной коже шея, из которой выпирали жилы и острый кадык, лицо синюшное, непрестанная дрожь встряхивала его тщедушное тело и руки. Было очень морозно, на кладбище он быстро устал и замерз, скрылся в автобусе.
Он даже не женился, а так, истаскал свою жизнь без пользы и радости. На похороны матери был отпущен на три дня и предупрежден: если и на этот раз не вернется ко времени в лечебно-трудовой профилакторий, его сыщут и прямым ходом в тюрьму… Вел он себя совершенно ото всего отстраненно, оживился лишь на поминках, когда водку увидел. Они с братцем без раздумий взяли со стола по бутылке, кастрюлю с пшеничной кашей и скрылись в комнате-боковушке. Больше я их не видела.
Был у сестры Клавы и третий сын, смирный и добрый парень, женился на женщине с двумя детьми.
Однажды он со знакомыми поехал окучивать картошку, посаженную за городом, на берегу озера. Началась сильная гроза, сын знакомых — десятиклассник — убежал и лег в прибрежную осоку, а родители и младший сын сестры укрылись под сосной, и именно в нее, в ту сосну, ударила молния, расщепила дерево в щепки. Парень с родителями остался жив, а нашему выжгло глаз, шею, ключицу — он там и скончался.
Эта беда укоротила жизнь моей сестры. Она тяжело заболела, слегла, но умерла, скорей, от истощения, нежели от сердечной недостаточности, потому что с сыновей какой спрос? Один не выходит
