с дружки кору, дыбились. Транспортер натужно грохотал, рабочие без передышки орудовали баграми, подводили бревна к транспортерной ленте, и лесины, с торцов которых тоненькими струйками сбегала вода, блестящие от сырости, как бы попадали на подставленные руки, медленно двигались вверх и там с гулом укладывались в штабеля.
Тетя Тася орудовала багром наравне с мужиками. Но вот всадила багор в бревно сильно, оно начало разворачиваться, багор никак из него не вытаскивался, и тетю Тасю сдернуло в воду. Она закричала, барахтаясь в воде меж бревен, больно ударявших и теснивших ее, пыталась выкарабкаться, но лесины увертывались. Мужики расслышали крик, отыскали ее меж бревен, подхватили крюками багров под мышки, не считаясь уж с тем, что живому человеку больно, вытащили на плот, на котором работали, почти в бессознательном состоянии, дотащили до берега, положили на дощаной штабелек и позвали поблизости работавшую женщину. Она с трудом стянула с тети Таси мокрую одежду, ботинки, подостлала под нее телогрейку, накрыла своей кофтой да шалюшкой, мужики тоже — кто портянки сухие, кто куртки дали. Тетя Тася приглушенно стонала и лежала недвижно с закрытыми глазами. А женщина, управившись с пострадавшей напарницей, подживила костерок, навесила чайник и пристроила сушить одежду и обувь. К концу смены все подсохло, а ботинки, присунутые к огню, покоробило, и подошвы отскочили, даже отогнулись.
Ночью тетя Тася стонала и бредила. Мама кутала ее до синяков избитое тело одеялом, обтирала теплой водкой, на пылающий лоб прикладывала мокрое полотенце и все поила и поила сестру то теплым молоком с медом, то чаем с малиной да часто меняла взмокшую от пота рубашку. Днем заехал Иосиф Григорьевич со Скорой помощи, долго выслушивал трубочкой грудь и спину больной, хмурился, осматривал рот, щупал, давил на суставы — нет ли переломов — и пообещал вечером еще наведаться.
Тетя Тася лежала на Ольгиной кровати, ни на что не жаловалась, будто не больная, а очень усталая и виноватая. Время от времени она протяжно вздыхала и чуть слышно говорила, что только бы обошлось, не дай Бог какое осложнение — вовсе уродом станет. Что тогда?..
Мы старались ее развеселить, читали вслух «Робинзона Крузо» да «Джека Восьмеркина-американца», показывали свою работу — правильно ли вышиваем. Парни смастерили низенькую скамеечку, чтоб ставила ноги на нее, а не на пол, когда сидя пила чай или хлебала суп. Днем она чувствовала себя лучше, а к вечеру снова ей делалось тяжело: то обливалась крупным, как град, потом, то металась в жару и бредила.
Когда тетя Тася, похудевшая и тихая, стала ходить по избе и даже кое-что делать — не могу, говорит, без работы, — приехала к нам в гости из Вятки дальняя родственница со стороны отца, Серафима Ефремовна. Поехала, говорит, в Свердловск: у Александра Павловича сестра в бедственном положении оказалась — тяжело заболела, лежит одна, сын учится в институте, муж умер. Вот поеду, может, в больницу определю или сиделку найму. К себе бы увезла, да не транспортабельная она, и при сыне ей все-таки лучше, спокойнее. Ну а уж мимо проезжаю, дай, думаю, наведаюсь, когда в последний раз и виделись — не помню…
— Смотрю, и у вас не без горя, — заметив полубольную тетю Тасю, сказала гостья.
— Да вот сестра простудилась… Приехала какому-нибудь делу обучиться. Подходящего пока ничего не находится. Устроилась на элеваторы, да чуть и не погибла… Где тонко — там и рвется… А девка — золото, прямо скажу. Из всей семьи самая сноровистая да старательная, несмотря что руки такие. После оспы сделалось осложнение — свело руки в локтях… на всю жизнь…
Тетя Тася смутилась, взяла вязание и ушла в кухню, а мама рассказывала, что да как.
Мы с интересом глядели на городскую гостью: как одета, как разговаривает, как ест-пьет. Мать угощает ее чем повкуснее, тарелку, вилку, нож перед нею положила, студень аккуратно нарезала, к нему хрен да сметану подала, чашку с блюдцем новенькие поставила, конфетки в вазочке, варенье…
Отобедав и послушав маму, Серафима Ефремовна позвала тетю Тасю и стала подробно расспрашивать ее, что да как, слушала, задумавшись, и вдруг предложила:
— Архиповна! Я заеду из Свердловска и заберу вашу Тасю с собою, в Вятку. Город большой, знакомых много, устроим ее по-людски. Работать на элеваторах, на воде, ворочать бревна — не женское дело. А ты соберись за это время, какую специальность приобрести хотела бы — подумай. Ну, поправляйся, — сказала она на прощанье, — и помаленьку собирайся в путь-дорогу.
Тетя Тася разволновалась, забеспокоилась:
— Как и быть, кресна, не знаю? То ли ехать, то ли здесь еще попытаться? Что-то надо предпринимать. Как говорится: кряхти да гнись, упрешься — переломишься…
— Я думаю, Тася, надо тебе поехать. Не понравится или ничего подходящего не подвернется — приедешь обратно. Шитье освоила, и хорошо — ремесло за плечами не весит. Кузьмич говорил, в кондукторский резерв люди требуются. Серафим в аптеку устроить может — работа, конечно, незавидная, но в тепле и чистая, получать, говорит, будешь и за уборщицу и за посудницу. Что и говорить, охота бы, чтоб все у тебя сложилось посчастливей, да вот видишь, пока не больно ладно. Но без работы хоть где не останешься, была бы шея — хомут найдется… Ничего. — Мама обняла сестру за плечи, по голове погладила, по спине, и тетя Тася расплакалась. — Видишь вот, — повинилась мать, — хотела утешить, а только расстроила… На-ко, попей чаю с медом да поспи, пока ребятишки уроками занимаются, не шумят. Мало тебе у нас покою, дети есть дети… Липнут к тебе, кому спать рядом — очередь установили… Тоскливо без тебя станет… Ну, отдыхай да сил набирайся… — и ушла из избы.
Три дня пролетели в радости и в горе. Тетя Тася быстро поправилась — выносливая оказалась. Вечером опять говорили-советовались насчет того — ехать не ехать в Вятку. Сообща решили, что надо съездить. И утром она пошла в сплавную контору, где оформлялась на работу. Ее пытались отговорить, расчет не давали, но тетя Тася настояла на своем, получила документы, зарплату и стала собираться в дорогу. Первое, долгожданное письмо от тети Таси пришло почти спустя месяц.
«Здравствуйте, дорогие мои родные,
кресный, кресная, племянники и племянницы!
Я долго не писала вам, потому что все время уходило на то, чтоб устроиться как-то подходяще и с работой, и с жильем. Серафима Ефремовна и Александр Павлович тоже старались мне помочь в этом деле, хлопотали, а я сильно переживала, что навязалась на них, старалась помогать по дому,
