да что моя помощь в сравнении с тем, что они для меня сделали, дай им Бог здоровья. Грамота моя невелика, чтоб в конторе какой работать, — специальности нет, и нигде меня больно-то и не ждали. И тут я уж раскаиваться начала было, что от вас оторвалась.
Но мир не без добрых людей. И я теперь уж свой хлеб ем! Вышло все случайно, да вроде и ладно. Спустя неделю, как я сюда приехала, зашел к Александру Павловичу старый знакомый — железнодорожник. Живет в Москве, работает проводником, ездит до Вятки и обратно. Стоянка здесь сутки. Он завсегда, когда бывает в поездке, к ним заходит. Зашел и в этот раз. Здоровый из себя, брови застрехой, лицо крупное, голос громкий. Они с Александром Павловичем разговаривают, а я на кухне орудую, самовар поставила, что поесть-закусить готовлю. Скоро и хозяйка пришла. Когда за стол сели, меня позвали. И тут все решилось. Дядя Миша, как он мне назвался, сказал решительно, чтоб ехала с ним в Москву, что резерв проводников на Москве-третьей, что проводников настоящих вечно не хватает. А чтоб все было не пустым обещанием, возьмет меня к себе, а напарницу отпустит на поезда дальнего следования. И с жильем тут же вопрос решил: на Пресне живет у него мать, одна, старенькая и больная, но добрая, с людьми уживчивая, вот у нее и жить, мол, станешь.
Милая кресная! Я и поверить пока не могу, что на месте и при деле. Очень переживала, что комиссия забракует меня из-за рук, да все обошлось. Я схитрила: когда разделись до пояса, чтоб на рентгене смотрели, я обхватила себя руками за плечи, будто озябла, да там, в кабинете, и было-то не жарко. Врач только командует: повернитесь передом, повернитесь спиной, боком — и сказал: „Идите. Все нормально“. Одеваюсь в потемках, пока других смотрят, посмеиваюсь про себя от радости. Оформили в отделе кадров быстро, в тот же день обмундирование выдали. Дядя Миша тем временем вагон сдал, отчитался, меня ждет. И поехали мы сначала к нему домой — у него квартира из двух комнат, дочь — десятиклассница, а жена бухгалтером работает. Съездили к его матери, познакомились. Она обрадовалась мне, как родной, устала, говорит, все одна да одна, слова сказать некому. Дядя Миша меня оставил у Дарьи Васильевны — матери своей, чтобы располагалась, взял мои документы на прописку и уехал. Вернулся уже с направлением на краткосрочные курсы проводников, чтоб утром к восьми часам была на Москве-третьей: в резерве проводников. Там, сказал, спросишь, в какой комнате проходят инструктаж.
Я этот устав или инструкцию усвоила быстро, выучила наизусть все правила, и технику безопасности, и сигнализацию… как когда-то заповеди учили. В общем, выдали мне документ, что могу работать.
Через восемь дней поехали мы с дядей Мишей в поездку, в Вятку. Он, дядя Миша-то, так бы все ничего, все по-хорошему, но хмурится, глядя на мои руки. А я думаю про себя: ничего. Береза — не угроза, — пошумит да не убьет… В работе я оправдаю его обо мне хлопоты.
Вот я и дома. И письмо свое наконец-то допишу. Хотела отправить то, что написала, а когда перечитала, так и поняла, что о главном-то ничего и не сообщила. Потому и продолжаю.
Кресна, милая! Как же он обрадовался, когда увидел в вагоне такой порядок! А я тогда, как вошла в вагон, сразу и взялась за дело: угля натаскала, воды набрала, титан растопила, окна протерла, краники золой начистила — сверкают, поручни до желтизны отмыла, в туалетах прибрала, пол вымыла… Устряпалась, конечно, да отдыхать некогда… „Да тебя же, говорит, сам Бог мне послал!“ Тогда и признался в своих опасениях, что я не очень трудоспособная со своими слабыми руками ему показалась, и решил, что станет исполнять основную работу сам, а я на подхвате буду. Напарницы, сказал, и здоровые бывали, да не очень надрывались…
Правда, перестаралась я все-таки. Как говорится, стыдно признаться и грех утаить. Без промашки не обошлось.
А произошло вот что: осмотрела я сигнальные флажки — грязные, захватанные — хоть в руки не бери. Едва отстирала. Полюбовалась, какие они яркие стали, и на сквознячке у задней двери вывесила, чтоб скорее высохли. И только дядя Миша меня похвалил, я обрадованно вспомнила про флажки, побежала в конец вагона, в тамбур — а их и след простыл! Ни единого. Иду обратно, чуть не плачу. Спрашивает, что случилось? Я выложила все, как на духу — куда деваться-то? У дяди Миши сначала прямо язык отнялся, слова выговорить не может. Потом опомнился, пришел в себя, да как начал меня „благодарить“! Думала, пришибет! И ушел из вагона. Я села к столику, уронила голову на руки, плачу. Сколько время прошло — не знаю, очнулась, когда он по спине меня не то бьет, не то хлопает. „Ступай, говорит, подбирай. Да после такую же демонстрацию устраивай!..“
Я дальше и не слушала, побежала в конец вагона. На полу в тамбуре беремя флажков! Разных. Старых, новых… и все грязные. Подбираю их, как полешки, и тут проходивший мимо кондуктор еще пять желтых мне подкинул. Смеется: „Теперь, говорит, стирать тебе — не перестирать!..“ Ну, что было, то прошло. Завтра мы снова уезжаем в поездку. А сегодня допишу свое затянувшееся письмо. Такие письма писать стану, так на меня и бумаги не напастись! Работа мне нравится — где найду лучше, без грамоты да без специальности?
Вот видите: нежданно-негаданно еще одним железнодорожником в нашей родне больше стало!
Пассажиры бывают разные, но больше спокойные, порядочные. Да и сама я по-доброму стараюсь с ними обходиться. Дядя-то Миша всякий бывает: и веселый, и такой злой, что иной раз и не знаю, как к нему подступиться, спросить чего или помочь бы. Но работать можно. Бабы в резерве проводников, бывшие его напарницы, жалеют меня и удивляются, как с ним сработалась? Мол, бывало, ни с того ни с сего так огорошит, что едва на ногах устоишь!.. А я работаю и работаю, конечно, по одной поездке пока судить рано, да не один день провели, проработали вместе.
С квартирой тоже терпимо. Бабка не больно ласковая да покладистая оказалась, но я когда не в поездке, а дома — стирать примусь, так и с нее все выстираю, полы вымою, воды наношу, дров тоже, иногда в баню свожу. То похвалит, то поворчит. А я помалкиваю, терплю — не убудет меня от этого. Да и не привыкать. В
