бедственном положении, приютили, потом свели с добрыми людьми, и я не устану благодарить вас и Александра Павловича с Серафимой Ефремовной за участие и помощь в моей жизни и вовек этого не забуду.
В дороге было много работы и разных случаев, потому что путь от Москвы до Владивостока долог, народ едет разный, места незнакомые. Здесь мы будем находиться двое суток и потом обратно. Сейчас здесь ночь, можно бы поспать, да время перепуталось. Я полежала, маленько отдохнула и взялась за письмо — пиши хоть до утра, никто ничего не скажет и не помешает.
Город стоит красиво, у большой воды. Народу много, но все больше моряки. Проезжали мы и Яблоневый перевал, очень крутой и опасный, но вид с него изумительный! И только мы начали с него спускаться, я увидела тупик, в стороне, в косогоре, ну ни к селу ни к городу, как говорится. Смотрю, недоумеваю. В это время главный кондуктор идет по вагону, и я не долго думая спрашиваю у него: „Это какой же дурак и зачем туда ездит?“ А он мне: „А ты больно умна, там не бывала? Может, еще побываешь…“ — и ушел. Потом-то я поняла, что эта короткая железнодорожная ветка — на всякий случай: вдруг тормоза откажут, путь ли ливнями размоет или оползень, машинист ли от усталости задремлет, или состав на перевале разорвет… Да мало ли. Спуск крутой, сложный, составы часто идут большегрузные. Заскочит туда состав, может, и уцелеет, и на ближней станции делов не наделает. Крушения ведь очень тяжелые случаются. Не дай Бог!
Ехали мы сюда почти две недели. Кто-то выходил, кто-то садился, но большинство ехали из конца в конец, и за дорогу все перезнакомились. В Новосибирске села мать с больным сыном-студентом. Он же не простой больной, а не в своем уме. А красавец! Телом здоровый, затянут усмирительной рубашкой. Смотреть на него — горе горькое, а каково бедной матери? До Владивостока она его не довезла. Подъезжали к небольшой станции, я только дверь открыла — ожидаем встречный поезд, и тут он мимо меня, в распластанной рубахе, вылетел из вагона, проскочил перед уходящим товарняком и побежал в гору. Бежит и все кричит: „Я жить хочу! Я жить хочу! Жить… жить…“ Я плачу вместе с матерью, да помогаю ей собрать вещи — поезд ведь ждать не станет. Чем дело кончилось — не знаю.
А то вот еще: в одном купе ехала женщина, с тремя детьми, к мужу, может, на побывку, может, насовсем. Ехать долго, и она, чтоб не терять времени, пристроила швейную машинку на столе и шьет: девочке платье надставила оборочкой, одному сыну из отцовскою кителя курточку сшила. Я жалеть ее начала было, что так далеко едет, да с детьми, да с работой… А она, хоть и молодая, а рассудительная оказалась, отвечает мне, что у них полжизни на колесах проходит, муж военный, вот и приспособилась, привыкла… По-разному люди живут, и я все чаще думаю, что и мне грех жаловаться, живу не хуже других…
Дорогие кресный и кресная! Меня в отпуск Серафима Ефремовна к себе зовет, не знаю, как и быть? И с вами повидаться охота, и им отказать неловко. Так-то какая я им гостья, но думаю про себя, что помогла бы что по дому или в каком деле. Вот и хочу посоветоваться с вами да и попросить отпустить ко мне девчат, хоть ненадолго. У Ольги свой бесплатный билет, а на Кланю с Галкой кресный выписал бы, вместо себя — ему же на двоих полагается. У меня после этой поездки будет много отгулов, по Москве бы походили-поездили, посмотрели, может, чего необходимое и купили бы… Подумайте, посоветуйтесь, дорогие мои кресный и кресная. Как бы я рада была милым моим гостейкам!
Ну вот и ночь почти что прошла — за письмом-то незаметно время пролетело. День будет очень занят — дел много предстоит. Да я о том не горюю — силы пока есть, после наотдыхаюсь, было бы здоровье. Желаю всем вам всего доброго, главное, здоровья. Вспоминаю вас часто, иной раз и наговорюсь с вами, глядя на фотокарточки, которые беру с собою во всякую поездку. Кланяйтесь соседям и знакомым, кто меня помнит.
Буду теперь ждать от вас письма.
Ваша Тася».
В Москву мы уезжали теплым августовским вечером. Отцу на дежурство идти было и рановато, но он собрался и пошел с нами, укажу, сказал, на какой путь поезд прибудет, сесть пособлю, чтоб все ладом, а там и смена подоспеет.
Разговоров, споров, волнений и сборов было много, хотя и уезжали ненадолго. Мама не раз стращала, мол, так будете себя вести, так уедете с печи на полати на хлебной лопате!.. Ольга то сердилась на нас, то смеялась. Я про себя решила, что спать в поезде не буду, а устроюсь у окошка и стану считать да запоминать станции, которые проезжать будем, может, вспомню и узнаю те, которые проезжали с отцом, когда ехали в Шабалино за хлебом и в Зуевку, откуда на лошадях ехали в его родную деревню.
Вот интересно: ночь бывает во всех городах, на станциях, даже на разъездах — везде. В больших городах, как и везде, люди большинство спят и сны видят, на заводах да на станциях, конечно, работают — производство или движение поездов не остановишь… А вот на вокзалах, хоть на больших, хоть на маленьких, жизнь идет и днем и ночью: люди едут туда-сюда, ходят, разговаривают, и когда едешь ночью — темно вокруг, и вдруг замелькают огоньки, сначала редкие, вроде даже тусклые, после означится огнями и город — сверкает весь, переливается — и сделается радостно, и даже боязно — что среди глухой ночи и такое… Дома этого никогда не увидишь…
Галка никуда еще не ездила и, может, испугается, запросится домой. А она — села в вагон и, когда поезд тронулся, сразу и есть запросила, и чаю с вареньем захотела…
Мама собрала нам в сумку еду: две бутылки молока топленого, яиц десяток, хлеба, шанег с творогом и со сметаной и еще банку малинового варенья. Наказывала, чтоб в окно шибко-то не высовывались — глаза не запорошило бы паровозным дымом; с полки чтоб не свалились — трясти вагон станет, качать; чтоб платья новые не сразу надевали, а когда с Тасей по Москве ходить станем; чтоб Ольгу слушались и вели бы себя смирно. На прощание погладила нас по головам, Ольгу предупредила, чтоб
