ушел.
— Вот оно как в жизни складывается, — раздумчиво произнес Павел. — Миллионы, должно, свела нас, мужиков, война вместе, на целые годы свела. А теперь вот в разные стороны…
В этот день Алексей с особым упорством, даже с какой-то злостью, рисовал что-то в своем альбоме. Подходил к окну, стоял, заложив за спину уцелевшую руку, затем садился на койку и вновь брался за карандаш. Знать, переживал свое горе — ведь не за горами и у него встреча с домом… Павел писал матери письмо. О том, что рана подживает, что скоро, месяца через полтора-два, приедет, наладит хозяйство, порушенное войной, станет работать, и жизнь пойдет по-прежнему. «Хотя как она может пойти по-прежнему? — с горечью думал он. — Отца давно в живых нет, старший брат еще в гражданскую голову сложил, двое других братьев на этой войне погибли. Двое нас только и осталось, и то оба раненые. Разве такое можно поправить… Правда, все пять сестер уцелели. Это хорошо. Значит, будем жить. Война вон какая прошла и то не сломила…»
Стоял июль. Садик за окном разросся, буйная зелень почти совсем отгородила собой улицу, тротуар. По утрам в густой листве отчаянно гомонили птицы, точно базар у них там шел. Дышалось легко. Начало нового дня приносило радость, на душе светлело, точно вот-вот должны наступить какие-то светлые перемены. И еще по утрам любили ждать газеты, которые приносили после завтрака. Их ждали с нетерпением.
— Ого! — как-то однажды воскликнул Давид Георгиевич и с нескрываемым удивлением посмотрел на Павла из-за края газеты. — Совсем ненормальный человек! Лежишь, смотришь в окно и даже не догадываешься, что ты уже герой. Ай-я-яй, как нехорошо! Держи газету, читай!
— Ну знаешь, Паша, бросай свои шуточки! Ты действительно ненормальный! — радостно кричал Алексей, прочитав Указ вслух и размахивая над головой газетой. — Сначала «Богдана» отхватил при загадочных обстоятельствах, теперь вот — Золотую Звезду. Может, ты и на этот раз не знаешь, за что тебе такое внимание?
— Ну уж этого никак не ожидал! — взволнованно произнес Павел. — Честное слово, не знаю. Ну, можете мне поверить?! Я и сам растерялся: за что, думаю, такая награда? Что я такого сделал?
— Ну, черноморская душа! У вас все там такие? Ох, хитер!
— Может быть, за бои в Восточной Пруссии? — вслух гадал Павел. — Но ведь там столько было этих боев — разве упомнишь. А может, за Польшу? Там тоже жарко пришлось. Нет, не могу сказать!
— Золотой ты человек, Павел! — горячо, даже торжественно произнес Давид Георгиевич. — Ты даже сам не знаешь, какой ты есть золотой человек! И я тебе скажу почему. Потому что ты воевал храбро и не искал наград. Не за ордена воевал — на совесть. Даже не ждал наград. И это прекрасно!
— Но ведь вы сами воевали, Алеша, вот, другие… Разве есть разница? — Павел смутился, тронутый его словами. — Ведь все мы одно…
— И все-таки это прекрасно! — вновь воскликнул Давид Георгиевич. — Даже то, что ты сейчас говоришь… — И неожиданно заключил — Сколько людей, Павел, столько и дел. И характеров тоже. Спасибо тебе, дорогой!
— Вон у тебя теперь на груди что творится: три Славы, Отечественная война, Богдан Хмельницкий, орден
Ленина, Золотая Звезда, медали… Тут никакая красавица не устоит. Да и сам парень что надо! — Алексей с доброй завистью смотрел на Павла. — Не зазнаешься?
— Ну, положим, Звезду еще получить надо, — отшутился Павел.
Как-то недели через две в палату вошел начальник госпиталя. Весело еще от самых дверей произнес:
— Ну, герой, собирайся! В Кремль вызывают за наградой.
Павел почувствовал, как качнулся перед глазами потолок.
— Когда?
— Да сейчас же и собирайся! — Начальник госпиталя засмеялся. — Ишь, как тебя перевернуло! На фронте небось геройствовал, а тут сердце в пятки ушло?
— Но ведь как же, ведь костыли? — растерялся Павел.
— Санитарную машину дам, сопровождающего — и кати. Прямо в гости к самому Михаилу Ивановичу Калинину.
— Товарищ начальник! — загорелся Алексей. — Разрешите мне за сопровождающего? Такое дело!
Павел горячо поддержал его.
Начальник госпиталя бросил взгляд на пустой рукав Алексея, заколебался было, потом махнул рукой.
— Давай, художник! Собирайтесь, ребята!
Павел плохо помнил, как машина мчалась по московским улицам, как очутились возле Исторического музея. «Вон она, площадь Красная! Кремль, Мавзолей. Кажется, вот эта башня главная — Спасская…» Он предъявлял дежурному документы, а сам оглядывался по сторонам, стараясь вобрать в себя все, запомнить, точно боялся, что никогда уж больше не увидит этого священного места. Они с Алексеем вошли в зал. Народу было много, почти одни военные. Погоны, погоны, ордена на мундирах… Поскрипывали костыли; и Павел, стесняясь, не решался проходить дальше. Как же хорошо, что рядом Алексей, одному тут совсем туго бы пришлось. А где же Михаил Иванович Калинин?
По залу прокатился легкий шум, и у стола, покрытого суком, появился Николай Михайлович Шверник.
— Михаил Иванович болен, — услышал Павел рядом чей-то шепот, — Шверник будет вручать.
Награжденных вызывали к столу, вручали награды, поздравляли. Минут десять уже шло вручение, и было какое-то радостное ощущение от праздничного убранства зала, от самих людей, собравшихся здесь ради такого торжественного случая. Но вот назвали очередную фамилию и со стульев поднялись сразу двое военных — танкисты. Первый шел осторожно, неуверенно, ощупывая ногами скользкий паркет — слепой, с обожженным лицом офицер, другой поддерживал его под руку, тихонько вел к столу. Зал притих. Шверник прикрепил Золотую Звезду к груди слепого танкиста, поздравил его и тепло, по-отечески полуобнял за плечи. Он что-то говорил ему, должно быть, добрые, ободряющие слова, но их не было слышно. Зал напряженно притих, замер. И вдруг совершенно отчетливо прозвучал голос танкиста:
— Разрешите мне ваше лицо ощупать, Николай Михайлович: хочу на всю жизнь запомнить, как мне эту высокую награду вручали.
Шверник подвинулся к нему ближе. И пока танкист ощупывал обожженными руками его лицо, в зале, казалось, все перестали дышать. Лишь, не выдержав, всхлипнула сбоку женщина, но тут же умолкла.
Павел крепко стиснул Алексею единственную руку— у него у самого комок подкатил к горлу — и почувствовал, как вздрогнула она и напряглась в ответ.
Вручая Павлу орден Ленина и Золотую Звезду Героя, Николай Михайлович с удивлением взглянул на него и одобрительно произнес:
— Вы еще и полный кавалер ордена Славы! Поздравляю! От всей души поздравляю!
Друзья возвратились в госпиталь. Но на сердце не было большой радости — слишком разбередил душу слепой, обожженный танкист. Будто война вновь опалила своим жарким дыханием, будто она еще продолжалась…
Выписался вскоре Давид Георгиевич. Расставаясь, все звал к себе в Грузию, говорил,
