вздохнув с облегчением. — Скоро каюк ей. Вот только надолго ли…
— А что, есть опасения?
— Нет, особых опасений нет. Но и дремать нельзя…
— Значит, я не ошибся, — сказал Павел с удовлетворением и как бы только для себя.
— В чем? — сосед вопросительно взглянул на него.
Их только трое. Герои Советского Союза, полные кавалеры ордена Славы (слева направо): Алешин Андрей Васильевич, Драченко Иван Григорьевич, Дубинда Павел Христофорович.
— Ни тогда не ошибся, ни сейчас.
— A-а, вон вы о чем, — произнес сосед, легонько застонав. — Извините, не по себе мне. — И опять повторил прежнее — Совсем это не важно — кто. Важно другое…
— Понимаю, — сказал Павел раздумчиво. — Понимаю: и, правда, разве уж это так важно? Так, поговорили за милую душу — и баста…
«Выходит, я все же не ошибся, — размышлял Павел. — Выходит, еще тогда, в самом начале войны, много неизвестных героев было… И наверно, подвиги совершались не только на фронте…» Он с теплой благодарностью думал о безвестном своем соседе по палате, о таких, как он, людях, о том, какая у них трудная и опасная работа…
К полудню соседу стало хуже. Он начинал бредить, метаться в жару, около него захлопотали врачи, сестры, появились военные в накинутых на плечи белых халатах. Вскоре его увезли, и Павел никогда больше с ним не виделся, но запомнил на всю жизнь. Запомнил как бы в двойном образе — элегантного офицера в немецкой форме, и человека в бинтах, лежащего на госпитальной койке…
Через несколько дней Павла перевели в общую палату. Здесь было просторнее, светлее — огромные окна выходили в небольшой, уютный садик. Но главное — здесь жизнь шла полным ходом: трое выздоравливающих офицеров нетерпеливо дожидались освобождения из госпитального плена. Четвертая койка пустовала: дожидалась, знать, Павла.
— Откуда, кавалер, пожаловал? — сразу же встретил вопросом Павла сосед.
— Черноморец, — ответил Павел.
— Как, черноморец?! — удивился сосед. — А нам медсестра Галя доложила, что тебя под Кенигсбергом…
— И там пришлось побывать.
— Ну давай знакомиться. Вместе теперь куковать. — Сосед протянул левую руку. — Алексей, старший лейтенант, летчик-штурмовик. Бывший, конечно.
— Что ж, левую-то? — Павел пожал его пальцы, назвался. — Примета не дюже хорошая.
Алексей откинул одеяло — правая рука выше локтя была ампутирована.
— Прости, товарищ, — сконфузился Павел. — Не доглядел. Где тебя?
— В Польше, над Вислой шарахнуло. Лучше бы левую. Такая досада… — Алексей представил ему двух офицеров, лежавших в противоположных углах — Это — Давид Георгиевич, представитель солнечной Грузии, подполковник-связист; а это — Данилыч, земляк Есенина, капитан-сапер.
— Да ты, старшина, не смущайся: у нас тут все на равных — ни чинов, ни должностей, — с заметным южным акцентом сказал Давид Георгиевич. — Война всех подравняла, а здесь тем более.
— Как же ты с Черного моря, Паша, да под самый аж Кенигсберг угодил? — спросил Данилыч.
Павел сразу же, с первых минут, проникся доверием к этим, в сущности, еще незнакомым людям, с которыми война свела его в московском госпитале. Целый час они расспрашивали его о жизни, и он рассказывал им о своих перипетиях — о десанте под Одессой, о Севастополе, о гибели родного корабля «Червона Украина», о побеге из плена, наконец, о боях в Белоруссии, Польше, Восточной Пруссии. Он говорил внешне спокойно, но голос его иногда срывался, становился жестким, и тогда чувствовалось, что он как бы заново проходит весь свой нелегкий путь.
Все они, трое боевых офицеров-фронтовиков, сами прошедшие через жестокие бои и страдания, молча слушали простые его слова, которые как бы заставляли их заново переживать былое. Когда Павел умолк, в палате еще некоторое время стояла тишина, будто не было в ней ни единой живой души. Потом Данилыч осторожно спросил:
— Ну, а дома-то теперь как? В Прогноях-то?
— Братья, считай, все полегли на фронтах. Дома мать да сестры. Все разрушено. Полютовали фашисты — не все земляки уцелели. Хлебнули горюшка мои односельчане.
— Да, дорогой, нам малость полегче: наши места не топтало гитлеровское стадо, — сказал Давид Георгиевич. — Грузию мою, Данилыча Рязанщину, Сибирь Алешину не пришлось им подмять под себя. А Украина твоя — вся в крови и слезах. Украине, ей почему-то всегда круто выпадало на долю.
— Недавно узнал: корешка моего погубили немцы, — сказал Павел с горечью. — Вместе росли, в одну школу бегали. Геройский парень был. Костей звали, Висовин по фамилии.
— Расстреляли, что ли? — спросил Алексей.
— В Севастополе погиб, при освобождении. Эх, как я мечтал войти вместе с товарищами в Севастополь! Не пришлось… У нас ведь из Прогноев все в моряки уходили. И Костя ушел. В мае прошлого года переплыли они несколько человек на шлюпке Северную бухту и устроили фрицам «полундру». Ну и все, кроме одного, полегли, но дело свое сделали. Героя Косте дали. Посмертно. А отца его — он участвовал еще в восстании на броненосце «Потемкин» — немцы расстреляли. Вот она — война…
— Ничего, Паша, скоро конец ей, — ответил Давил Георгиевич. — Все порушенное восстановим, будем жить.
— Трудно будет восстановить, — вздохнул Данилыч. — Ох, трудно!
— Жизнь вечна, как вечно солнце. На какое-то время его могут загородить тучи. Но не навсегда. Тучи разгонит ветер, и снова солнечные лучи дадут тепло и свет.
— Поэтом бы вам быть, Давид Георгиевич, — задумчиво произнес Алексей. И помолчав, с грустью добавил — Ах, как жаль не смогу ничего…
— Почему не сможешь? — не понял Павел.
— Художник он, — ответил Данилыч за Алексея. — До войны был художником. А теперь вот без правой руки…
— Сейчас я бы всех вас нарисовал. Всех троих! — горячо заговорил Алексей. — Всю душу вложил бы в ваши портреты. Все, что мог!
— Ты успокойся, успокойся!
— Проклятая война! Проклятый фашизм! — Давид Георгиевич в сердцах стукнул подушку кулаком. — Не только гибнут миллионы людей, но и души человеческие калечатся! Ничего, Алеша, ничего, дорогой, ты уже неплохо владеешь левой. Характер у тебя спартанский — одолеешь.
— Не то, Давид Георгиевич, не то! Это же не формулы на доске писать, не слова, не цифры…
— Преподавать живопись будешь. Разве плохо?
— А душу куда девать?
— Душу в других вложить можно, — степенно сказал Данилыч. — Зачем же ее запирать? Душа у человека должна быть нараспашку. Вот ты, Паша, — обратился он вдруг к Павлу, — ты кем до войны был?
— Почти пять лет на флоте служил, — ответил Павел.
— Ну, а до службы?
— Морячил. У нас на селе почти все моряки.
— А вернешься, что будешь делать?
— Морячить, известное дело.
— А если бы не смог? Ну, скажем, по ранению. Разве ушел бы от моря?
— Куда
