Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Читай внимательно, – сказал он, вставая, – а я пока пойду принесу чего-нибудь выпить.

Статья эта представляла собой официальное сообщение, в котором резюмировались события, происшедшие в Венгрии. Безымянный автор рассказывал о недавнем путче, о нападении на партийные учреждения, об убийстве советских людей… И делал вывод, что в конечном счете главную ответственность за все несут венгерские левые писатели. Ибо та антикоммунистическая пропаганда, которой они занимались, как раз и спровоцировала восстание, явилась как бы запалом, присоединенным к взрывчатке. Далее в статье шли рассуждения об опасных тенденциях, возникших в некоторых кругах интеллигенции – не только зарубежной, но и нашей, российской.

И в заключение высказывалась мысль о том, что всех левонастроенных писателей надо брать под строжайший контроль. И вообще важнейшая задача сейчас – это повышение революционной бдительности! У советской системы много врагов – внешних и внутренних, – и забывать об этом нельзя ни на миг.

– Ну как? – спросил, воротясь, мой приятель. – Впечатляет?

– Да, – поежился я, – страшноватая статья… Напоминает сталинские времена.

– Вот именно, – сказал он, разливая по рюмкам коньяк. – В нашем клубе, между прочим, сегодня эту статью обсуждали на общем собрании.

– Ну и что?

– Было решено повысить бдительность. – Он залпом выпил коньяк. – Ты представляешь себе, что это означает?

– Догадываюсь…

– Видишь ли, данная статья является как бы прелюдией, подготовкой к решительным действиям… И с минуты на минуту эти действия могут начаться. Такие периоды бывали и раньше. Их называли «охотой за ведьмами».

– То есть, иными словами, может начаться террор?

– Да что-то вроде этого, – произнес он как бы в замешательстве. И я почувствовал, что слово «террор» произносить ему не хочется, оно его гнетет, пугает…

– Ты говоришь «с минуты на минуту», – сказал я. – Стало быть, все уже готово?

– Все. Недостает лишь одного…

– Чего же?

– Конкретного приказа из Москвы.

– Та-ак, – протянул я. И тоже выпил. И сейчас же налил себе снова. – Веселенькое дельце.

Некоторое время мы оба сидели в молчании. Затем я спросил:

– Кстати, ты так и не объяснил мне, каким же образом все это касается лично меня? Я ведь не выступаю против коммунизма.

– Но и против капитализма ты тоже не выступаешь, – заметил он, – и вообще ты всегда держишься какой-то странной середины…

– Земля кругла, – ответил я, – как старый бродяга, я знаю это по собственному опыту. И могу тебе сказать: если круто загибать влево, выйдешь с правой стороны, и наоборот… Середина – лучше всего!

– Однако эта твоя позиция в глазах начальства отнюдь не выглядит лучшей… Учти, кое-кто в управлении считает тебя опаснее многих откровенных леваков.

– Почему?

– Ну как же! Тот, кто сильно шумит, тот на виду. Он прост и ясен. С ним не сложно… А ты все время как бы уходишь в тень, ускользаешь. И об этом тоже сегодня шел разговор.

– Именно так – обо мне?

– Да, именно так. Но конечно, говорили не только о тебе одном…

– И чем же этот разговор закончился?

– Решили приглядеться к тебе повнимательней…

– Стало быть, я уже занесен в черный список?

– Милый, – удивился мой приятель, – да ты разве не знаешь? Ты же ведь в черном списке всегда находился. Всегда!

– Ну это ты, пожалуй, приврал, – пробормотал я встревоженно.

– Да нет же, все точно, – сказал он нетерпеливо, – я специально потом поинтересовался… Черный список, понимаешь ли, понятие обширное. Есть в нем так называемый первый лист, на котором значатся самые активные, самые явные, те, которыми следует заняться в первую очередь! А есть листы второй и третий. Так вот, твое место постоянно было где-то там, в резерве… И дело не только в твоей писательской позиции.

– А в чем же еще, черт возьми?

– В тебе самом. В твоей биографии! Ну посуди сам, кто ты? По линии матери – дворянин, внук белого казачьего генерала Денисова, злейшего врага советской власти.

– Но зато мой отец был известным красным комиссаром, героем Гражданской войны!

– Да, это как-то уравновешивает… И в нормальных обстоятельствах на твое происхождение никто не обратил бы особого внимания. Однако теперь, сам понимаешь… Но идем дальше! С сорок второго по пятьдесят второй год тянется твоя блатная эпопея. Тюрьмы, лагеря, участие в знаменитой «сучьей войне»… Затем побег из ссылки. И двухлетнее нелегальное бродяжничество. А? Не правда ли, многовато? По существу, ни один твой шаг не совпадает с общепринятыми нормами. Ты являешь собою как бы воплощенное нарушение всяких норм!

– Но постой, – возразил я, – потом же все вроде бы наладилось! Я стал журналистом…

– Ты разве забыл о своих тувинских подвигах? О переходе через государственную границу, о какой-то дурацкой «поповской» пропаганде, которую ты там вел… И что-то еще было, я запамятовал. Но хватит и этого.

– И все сведения хранятся в краевом управлении?

– Естественно. Там на тебя заведено обширное досье!

– Н-да, – проговорил я после минутного молчания. – На основании этого досье меня, очевидно, надо сразу ставить к стенке. Без лишних слов! Что же еще делать с таким типом?

– Не кривляйся, пожалуйста, – поморщился он. – Имей в виду: может случиться так, что твое имя в черном списке может легко переместиться с третьего листа на первый… А это серьезно. Это очень серьезно!

– Так что же теперь делать?

– Самое разумное – это найти какое-нибудь тихое местечко и осесть там, затаиться до поры. Знаешь, есть такой анекдот. Стоят люди по горло в жидком дерьме, и один другому шепчет: «Не делай волны!..» Так вот, – старайся сейчас не делать волны.

Разговор этот встревожил меня чрезвычайно. Я понял: валяться не время. Надо вставать, надо действовать… И поспешно принялся подыскивать какое-нибудь тихое местечко.

Но теперь в Красноярске все двери оказались закрытыми передо мной. Я прозевал свой час! И в панике кинулся на вокзал. И в тот же день очутился в Абакане.

Однако и там тоже все странным образом изменилось. Никто больше не приглашал в газету. И во всех прочих местах, куда бы я только ни обращался, мне отказывали – вежливо, смущенно отводя глаза.

И большинство моих друзей и приятелей почему-то вдруг охладело ко мне… Шумные попойки прекратились. Веселые компании распались. Наступил Новый год, и я встретил его в дороге, в поезде… И вновь почувствовал себя обездоленным и потерянным, как когда-то раньше, как в бродяжьи годы.

Конечно, в самом крайнем случае я мог плюнуть на все и уехать в Москву. Но против этого восставала моя гордость. После недавнего успеха приезжать туда жалким и несчастным, приезжать не победителем, а