Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

И однажды я подумал: а не вернуться ли мне в Енисейск? Там у меня есть надежные связи. И есть Верочка… Да и вообще городишко этот находится далеко, в тайге, в стороне от больших дорог. Может, там-то я и смогу переждать непогоду?

И вот спустя недолго я уже шагал по центральной улице Енисейска. Обычно эта улица утопала в грязи, но сейчас, схваченная морозцем и припорошенная снежком, она выглядела на удивление чистой и комфортабельной… Вечерело. В домах вокруг зажигались огни. И на голубые чистые снега падали из окон розовые квадраты света.

В редакции газеты, куда я завернул по пути, никого уже не было: рабочий день кончился. И тогда я поспешил в знакомое место – в угловую чайную.

Но, дойдя до угла, я вдруг замедлил шаги. Из чайной доносилась музыка, слышались какие-то вопли, уханье, топот многих ног. За широкими окнами метались тени… Что там происходит, удивился я, праздник, что ли, какой? И обратился с этим вопросом к пьяному парню, стоящему с папироской у самых дверей.

– Да какой это праздник? – пробормотал, покачиваясь, парень. – Хотя почему бы нет? И верно – праздник…

– Так что же все-таки?

– Свадьба!

– Кто ж на ком женится?

– Да Верку пропиваем, – сказал парень, – официантку здешнюю. За лейтенантика свово выходит. – И добавил, звучно икнув: – Хорошая деваха! Жалко, не нам досталась…

– Жалко, – согласился я. – Очень. Ну что ж. Ничего не поделаешь. – Я нашарил в кармане папиросы. Прикурил у парня. И повернулся уходить. И сразу же на меня навалились тоска, одиночество, холод.

– Да ты не тушуйся, – сказал парень, – не робей, заходи давай! Свадьба веселая, богатая. Водки – хоть залейся! Хлобыстнешь чарочку, сполоснешь мозги – чем плохо? Еще и попляшешь…

– Нет уж, – криво усмехнулся я, – пойду… Мне, брат, теперь не до плясок.

Следующим местом, куда я направился, был дом Андрея Миронова. Я на Андрея сильно рассчитывал. Все-таки ведь он был партийным функционером и наверняка многое знал. И мог мне помочь советом и делом.

Когда он меня увидел, первые его слова были:

– Не вовремя ты приехал. Ох не вовремя! Уезжай немедленно! И как можно дальше.

– Почему? – насторожился я.

– Позавчера состоялось специальное заседание бюро горкома партии, и там упоминалось твое имя… Ты сейчас в некотором роде персона нон грата.

– Но что я такого сделал? – спросил я гневно и растерянно. – В чем меня конкретно подозревают? Есть какие-нибудь факты?

– Фактов нет, – проговорил он, наморщась, – но зато есть доносы. И их немало.

– Кто же их сочинил?

– Разные люди… В том числе и некоторые твои коллеги по работе.

– Но что они, черт возьми, могли там написать?

– Не будь наивным. Ты разве не знаешь, как пишут доносы? Собирают всякие сплетни, любую чушь – все, что только может очернить человека… И самое страшное, что это действует!

– Ну и что же все-таки написано обо мне? Какие собраны сплетни, к примеру?

– Да всякие… Что тебя видели не раз в компании бандитов. Что ты ведешь какую-то странную, подозрительную, двойную жизнь. И что ты вообще по своему духу человек не наш, не советский.

– Не наш, – проворчал я, – а чей же?

– Вот этим вопросом и заинтересовались в горкоме… Скажи, когда ты составлял воскресную литературную полосу, тебе попадались стихи Абалакова?

– Попадались, – ответил я, – несколько раз. Ужасные стихи, неграмотные, безвкусные, лишенные даже проблеска таланта. Абалаков – типичный графоман!

– Но этот графоман пишет хвалебные оды в честь Коммунистической партии! И он убежден, что ты отвергаешь его сочинения не из-за неграмотности, а просто потому, что тебе не нравится их содержание.

– Вот же подонок! – возмущенно сказал я. – Значит, он накапал… Так. Ну а другие авторы – кто же?

– Нет, их я не назову, – покачал головой Миронов. – Я ведь тебя немножко знаю. Ты кому-нибудь из них набьешь морду и тогда уж точно погоришь. Сам себя посадишь! – Он посмотрел на меня, при-щурясь. Затем сказал устало: – Будь философом. Примирись с этим… Ты ведь не один такой. На меня тоже уже есть доносы.

– Да ну? – нахмурился я. – Ну и как же?.. Каковы вообще твои дела?

– Не блестящи, – развел он руками, – ты знаешь: я сейчас в отпуске.

– Сам попросился?

– Нет, меня попросили… В сущности, я пока без места. И не знаю, чем все кончится… Ты, надеюсь, следишь за газетами?

– Читал недавно статейку о бдительности, – кивнул я, – о том, что у советской власти много врагов… Вот же хреновина!

– Это не хреновина, – строго сказал Миронов. – У советской власти действительно много всяких врагов. И она должна защищаться.

– Так, по-твоему, все правильно?

– Да нет, не все… Защищаться надо. Но методы должны быть иными. Нельзя создавать в стране атмосферу всеобщего недоверия, растерянности, страха. Нельзя плодить доносчиков. Нельзя опираться на клевету и на подлость. Это все – проклятое сталинское наследие…

Андрей махнул рукой и умолк. Я предложил ему папиросу. Он рассеянно помял ее, повертел и отложил, не закурив. И потом:

– Никита Хрущев меня привлек к себе именно тем, что он первый из партийных вождей начал критику сталинизма. И пообещал перемены…

– Ну, на большие перемены рассчитывать было глупо, – сказал я, – Никита все-таки не Господь Бог! И если ему даже и удастся кое-что сделать, все равно главное останется… Останутся внутренний наш режим и наша изолированность от внешнего мира.

– А в этом смысле ничего менять и не следует, – быстро проговорил Андрей, – ни в коем случае! Имей в виду: советская власть тем-то и сильна, что она представляет собою особую, изолированную систему. Понимаешь?

– Признаться, не совсем…

– Но ты вспомни известную шутку. Задается вопрос: как доказать, что советская страна непобедима? И следует ответ: вот уже полвека в России процветает всеобщее жульничество… Ее беспрерывно разворовывают, пропивают, а ей хоть бы что! Она по-прежнему держится! И даже богатеет!

– Анекдот известный, – улыбнулся я, – классический.

– И весьма справедливый… Но в чем же тут секрет? А именно в том, что система наша – замкнутая. Обращающиеся внутри ее ценности всегда остаются при ней. И все украденные рубли рано или поздно стекаются в одно место – возвращаются в государственную казну!

– А ведь и верно, – сказал я. – Так оно и есть… Конечно, если не учитывать черный рынок.

– Да, – согласился он, – если не учитывать черный рынок.

Он снова взял папиросу. И на этот раз закурил, затянулся сильно. И сказал, кутаясь в дым:

– Между прочим, в одном из поступивших на тебя доносов говорится также и