в должность в апреле 1945 года в качестве преемника Рузвельта, именно Трумэн был ответственен за атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года. Это, по мнению Энском, лишало Трумэна морального права на получение почетной награды Оксфорда. Сам факт чествования такого человека уже был для нее скандалом. Однако еще более скандальным стало то, что это решение не вызвало сопротивления или даже серьезных возражений среди преподавателей Оксфорда. Более того, оно было одобрено мэтрами философии, которые с поразительной прямотой ссылались на руководящие принципы новейшей Оксфордской моральной философии. Согласно обвинительной речи Энском, эти философские доктрины были основаны на убеждении, что
…невозможно обладать какой-либо формой общего морального закона, поскольку такие законы, как «Лгать неправильно» <…> являются всего лишь «практическими правилами», которые опытный человек знает, когда нарушать, и что тактичная гибкость в применении этих правил в отдельных случаях должна измеряться тем, можно ли вписать их в предпочитаемый человеком way of life[219] и в какой степени <…> следовательно, эти философии предполагают отказ от идеи о том, что какой-либо класс действий, например убийство, может быть абсолютно исключен[220].
Что, в свою очередь, заключает Энском, проливает свет на вопрос, как в среде оксфордской элиты могло возникнуть предложение присвоить звание почетного доктора человеку, который лично несет ответственность за смерть тысяч невинных людей. В любом случае, согласно собственному убеждению Энском, не в последнюю очередь основанному на религии: «Решение убивать невинных как средство достижения цели – это всё еще убийство».
Иными словами, Энском обвинила оксфордскую школу в том, что под видом лингвистического анализа она пропагандирует моральный релятивизм, для которого не существует и не может существовать никаких определенных норм или опорных точек, кроме господствующего духа времени. Согласно заключительной части второй статьи Энском под заголовком «Развращает ли моральная философия Оксфорда нашу молодежь?», дело, скорее, в том, что культивируемые там учения «настолько полно соответствуют нашему духу времени, что их можно назвать потворством ему» [221]. Язвительно-иронично диссидентка Энском заключает, что, в отличие от времен Сократа, сегодня ни о какой угрозе для молодежи со стороны философских учений в Оксфорде не может быть и речи.
Таким образом, выбор темы Сонтаг в 1957 году – «Метафизические предпосылки этики» – сам по себе возвещает о заре новой эры. Всё, что ей оставалось сделать, – это получить желанную стипендию для поступления в Оксфорд.
Несчастное сознание.
Что могло бы произойти, если бы этот рывок не удался, она наблюдала ежедневно, не только на собственном примере – по своей нарастающей раздражительности, странно безразличным дням и бессонным ночам в состоянии протодепрессии, – но и на примере своего мужа-преподавателя Филипа. В критически важный с академической точки зрения период между первой и второй книгами он вскоре почувствовал непреодолимое желание освободиться от постоянно сжимающихся петель своего профессионально зацикленного на самоанализе сознания.
Вчера вечером Филип сказал: «Я устал от обостренного самосознания. Как же я ненавижу Гегеля + всех, кто превозносит самосознание как величайшее достижение. Я гибну от самосознания!» [222]
Лучше быть счастливой домашней собакой, чем несчастным профессором социологии на переломном этапе карьеры. С весны 1957 года у супружеской пары всё чаще случаются неприглядные сцены. Оглядываясь назад, Сонтаг запечатлела их в слегка беллетризованных фрагментах воспоминаний. Она называет своего мужа Филипа Мартином (имя его брата), а себя – Ли (ее второе имя):
На шестой год брака Ли решила уехать за границу на год + подала бумаги на получение именной стипендии. План, как обычно, был ехать вместе. Мартин тоже должен был ехать, но в последнюю минуту получил более выгодную преподавательскую ставку на учебный год. Она же получила стипендию. Он умолял ее не ехать, но ей поступило официальное приглашение, и, кроме того, предлогом была ее карьера. Иначе у нее никогда бы не хватило смелости уехать. <…>
«Не могу я ждать! – вскричала она. – Вечно в следующем году, всё в следующем году, а в результате ничего не происходит. А мы отсиживаем задницу в этой крысиной норе и становимся почтенными гражданами с отвислым брюхом». – Она замолчала, осознав, что имела в виду не «нас» и что этот выпад был абсолютно ничем не спровоцирован.
Она была беспокойной, нежной, слезливой девушкой, когда вышла за него замуж; теперь она была своенравной, слабой, выплакавшей все слезы женщиной, полной преждевременной горечи… как Мартин зависел от нее в своей работе… [223]
Прощания.
Беспокойная пустота последних дней. Филип и Дэвид вместе с няней и домашней собакой уже уехали на машине к его родителям, а работа семинара Харта еще не началась: «…мне она совсем не интересна. По правде сказать, в настоящее время философия меня вообще не интересует. Голова пуста, всё ноет от беспокойства»[224]. Вместо того чтобы паковать вещи, Сонтаг сбегает в кино; вместо бронирования билетов читает пьесы («4 или 5 рассказов Хемингуэя + „Пятую колонну“. Какой вздор!») [225]. Мучительные телефонные разговоры с Филипом, бессонница.
Третьего сентября 1957 года наконец настал день отъезда из Бостона. И последний инструктаж в кабинете Мортона Уайта:
…Мы расположились, чтобы провести ближайший час за философской беседой. Я спросила его (на протяжении всего часа я говорила тихим голосом, напряженно, иногда пытаясь возражать, но в целом всегда соглашаясь), насколько влиятелен в Оксфорде «терапевтический» аспект доктрин [Людвига] В[итгенштейна], он ответил – не очень <…>
Я спросила – а что насчет приписываемого [философу Дж. Л.] Остину мнения, что когда у нас будут действительно хорошие философы, то философии не останется, что философские проблемы должны рассеиваться, а не разрешаться. Что ж, сказал он (рассудительно), ему не кажется, что эти два тезиса тождественны. Остин полагал, что некоторые проблемы могут рассеяться, но у философии всё равно будет достаточно забот. <…>
Он спросил мое мнение о семинаре <…> Харта – я говорила с прохладцей, с вежливым неприятием (я знала, что Уайт готов терпеть такое отношение). Вместе «мы» препарировали семинар. <…>
…не проводится различие между пользой и оправданием и т. д. Он сказал (+ таково было единственное проницательное замечание за весь час), что в Оксфорде его больше всего огорчает следующее: похоже, что людей (не считая Остина, конечно) больше всего интересует феноменологическое описание непроясненного дискурса. Совершенно верно, сказала я. Более того, они считают, что в этом и состоит единственно безопасное занятие философией…
Последнюю четверть часа мы просто болтали <…> Он посоветовал мне поехать в Лондон и послушать [философа А. Дж.] Айера и [Карла] Поппера. Написал рекомендательное письмо Остину. (Что-то неуловимо враждебное звучало в его «мисс Сонтаг».) [226]
Дневниковая запись как монада философствования во всем англоязычном мире
