из лесу! Грибов – видимо-невидимо! Следующее воскресенье прошу ничем не занимать! Поедем вместе. Такие покажу места!”
А четыре дня тому назад Соломон, разговаривая с кем-то по телефону, кричал в трубку: “Если я завтра же не получу письменный ответ на мое заявление, я пишу лично товарищу Сталину!”
“Соломон, – сказала проходившая мимо с дымящейся папиросой женщина Лидия Степановна, – Сталин уже четыре года как умер”. “Как – умер! Что вы такое говорите! – бледнея, произнес Соломон и дрожащей рукой повесил трубку. – Этого не может быть!” “Точно, точно!” – сказала мстительно Лидия Степановна. Она не очень почему-то любила Соломона. Сталина, кстати, тоже.
Держась за сердце, Соломон ушел к себе, заперся на ключ, и четыре дня его не было ни видно, ни слышно. А потом вдруг появился на кухне бодрый и веселый, и вот, пожалуйста, – “Лес”, “Грибы”, “Наташа”…
А вообще-то он был тихий и безобидный. Любил играть в шахматы, хотя и не умел.
6
Я помню, как на кухне женщина со странным именем Ганя, обтерев руки фартуком, неумело завязывала галстук на шее холостяка Залипского.
Холостяк Залипский недавно грохнулся с лестницы в темном парадном и сломал руку. Теперь рука его была в нарядном белоснежном гипсе, и он никак не мог сам себе завязать галстук.
А завязать было надо. Потому что полчаса тому назад Залипский утробным голосом говорил в телефонную трубку: “Натэллочка, нам необходимо встретиться именно сегодня. Лучше всего прямо сейчас. Да-а. А то потом ведь, я знаю, начнутся эти ваши традиционные три дня. Шучу, шучу! Ну-у, прекра-асно… До скорой встречи!”
Женщины на кухне за глаза говорили между собой, что Залипский – “ходок”. Хотя странно: ни на одного из бородатых ходоков с мешками и в лаптях, изображенных на репродукции в “Огоньке”, он ничуть похож не был. Напротив: он был хорошо выбрит, носил красивый ровный пробор, и за ним всегда тянулся длинный шлейф одеколона “В полет”.
Мужчины, курившие в коридоре, – тоже за глаза – часто произносили его фамилию, меняя ударное “И” на “У”. Судя по всему, это означало примерно то же самое, о чем говорили женщины. При этом они привычно и даже как-то нехотя ухмылялись.
7
Я помню, как женщина со странным именем Ганя, стоя во дворе с клеенчатой хозяйственной сумкой в руке, истошно орала в сторону нашего балкона: “Лена! Лена!”
Леной звали мою мать. Она в этот момент была на кухне и не могла ответить Гане. А Ганя продолжала кричать и звать ее. А с балкона в это же самое время раздавался другой крик, не менее, а пожалуй что и более истошный. Это кричал трехлетний мальчик Лева, чья голова застряла между прутьями балконных перил.
Это длилось довольно долго, до тех пор пока женщина со странным именем Ганя не вбежала в квартиру, не рассказала моей матери про то, что случилось, пока мать не сбегала за дворником Фаридом, пока дворник Фарид не прибежал и не разогнул проволочные прутья.
После освобождения своей злополучной головы мальчик Лева кричал еще примерно двадцать минут. Потом он успокоился. Тем более что за свои страдания он был достойно вознагражден: в этот день его не заставили пить рыбий жир.
8
Я помню, как на кухне женщина со странным именем Ганя говорила соседке Клавдии Николаевне, женщине культурной и, по выражению Гани, начитанной. “Вчера полночи читала книжку, – говорила Ганя. – На скамейке нашла. Хорошая книжка, интересная. Кто написал? Не помню. Какой-то мужчина. Название? Это помню. Название называется «Рассказы». Там собака потерялась, а ее подобрал на улице артист из цирка. Ну, и всякие события. Интересно, хотя и грустно. Но ведь и в жизни все так”.
9
Я помню, как в комнате у женщины со странным именем Ганя поселился мужчина. Его звали Иван Петрович. Он был одноногий. Она про него говорила, что он – родня из Белоруссии. Но соседки, кажется, не очень этому верили и лишь переглядывались.
Он был столяр. И он смастерил для Гани кухонную полочку с перекладиной для развешивания кастрюль и сковородок. А также – табуретку.
И то и другое так понравилось остальным соседкам, включая мою маму, что и они все заказали Ивану Петровичу такие же. Тем более что брал он за это совсем немного, а работал быстро.
Через какое-то время у всех появились совершенно одинаковые полочки и табуретки, к тому же одинаково покрашенные в неопределенный серо-розовый цвет.
Потом все постоянно выясняли друг у друга, где чья табуретка. Хотя какая разница, если они все равно одинаковые!
А потом Иван Петрович куда-то пропал. То ли уехал на родину, то ли еще что-нибудь…
10
Я помню, как женщина со странным именем Ганя вбежала в нашу комнату с криком “пожар”. Мы все побежали в ее комнату, из окна которой был виден пожар. Пожар был во дворе. Горели сараи и гаражи.
Я увидел, как Толик из соседнего подъезда вбежал в свой пылающий гараж и вывез оттуда трофейный мотоцикл с коляской. О том, что мотоцикл был заправлен бензином, он не успел подумать. Но все закончилось благополучно.
11
Я помню канун ноябрьского праздника. Мне десять лет. Телевизор. Торжественное заседание. На трибуне Хрущев. Он говорит бесконечно долго.
Заглядывает женщина со странным именем Ганя.
У нее телевизора нет. Она ждет, когда уже можно будет прийти к нам, чтобы смотреть праздничный концерт. Она уже накрасила губы и сменила ситцевый халат на блузку и юбку.
Ох, как я помню и как не забуду я никогда эти праздничные концерты!
Сначала – хор. Вано Мурадели! “Партия – наш рулевой”. Сцены из спектакля “Кремлевские куранты”. Чтец. Отрывок из поэмы “Владимир Ильич Ленин”.
“Никита там еще не кончил трепаться?” – весело и непочтительно спрашивает Ганя. Уже, в общем-то, можно, уже 57-й год.
12
Я помню, как женщина со странным именем Ганя говорила с укоризной: “Что же вы, Клавдия Николаевна, пеленки в коридоре вывесили, а даже их не постирали? Ведь ссаками же пахнет даже на кухне!”
“Так это же детские! – улыбаясь, отвечала ей интеллигентная, но не очень хозяйственная Клавдия Николаевна. – Детские же не пахнут!”
“Очень даже пахнут!” – сердито отвечала Ганя и ногой открывала дверь своей комнаты, потому что руки ее были заняты огромной миской с котлетами.
13
Я помню, как на кухне женщина со странным именем Ганя, как всегда, разговаривала с репродуктором, висевшим на стене и рассказывавшим о собаке Лайке. Она ворчала: “Тут людям жрать нечего, а они собак в космос запускают!”
Меня же волновало совсем другое. Мне сказали зачем-то, что Лайка на Землю уже не вернется, и я расплакался, вспомнив про бестолковую и заполошную дворняжку Бульку, кормившуюся в нашем дворе.
14
Я помню, как женщина со странным именем Ганя, когда она
