Михаил Барклай-де-Толли - Изображение военных действий 1812 года

В ночи на 13 августа Мюрат занял Дорогобуж и, дав в нем отдых своим войскам, прекратил тем на время сильное наступление свое на наш арьергард. Весь следующий день армии наши продолжали отступать: Барклай де Толли шел, с большей половиной своей армии, прямо по столбовой дороге; Багговут, с остальной частью, следовал левее; Багратион, со 2-й армией, правее; Винценгероде в это время находился между Духовщиной и Белым; сообщение между им и армией поддерживалось тремя казачьими полками, под начальством генерал-майора Краснова, посланными на дорогу из Вязьмы в Духовщину; для поддержания Краснова был отряжен генерал-майор Шевич, с двумя батальонами пехоты и двумя драгунскими полками.

Арьергард в продолжение целого дня держался за речкой Осьмою, успешно противопоставляя неприятелю огонь своих стрелков и артиллерии. В следующий день, 15, все войска 1-й армии соединились под Вязьмою; 2-я армия расположилась на левом ее крыле, при селе Скоблевом, на дороге из Вязьмы в Юхнов.

Вице-король атаковал опять наш арьергард, стоявший на Осьме, и намеревался обойти его слева, но был удержан Платовым, который, видя, однако же, что беспрестанно получаемые неприятелем подкрепления дают ему значительный перевес над нами, – вечером отступил к селу Семлеву, на большой дороге.

Для поддержания Платова главнокомандующий 1-й армией поставил за ним, у Семлева, 1-й и 2-й кавалерийские корпуса, а поутру 16 августа продолжал отступление за Вязьму, к селу Федоровскому, намереваясь на другой день вступить на позицию у Царева-Займища. Авангард, живо преследуемый неприятелем, отступил к Вязьме и перешел под начальство Коновницына.

«Русская армия, – пишет Данилевский, – отступала со всем населением окрестных мест, окруженная пожарами и истреблением. Со всех сторон выезжали на дороги обозы крестьянских телег и помещичьих экипажей. Поселяне и помещики искали защиты в соседстве армии. Иные брели за ней с простреленными членами. Горящие города и села, покинутые жилища, все более и более возжигало огонь мщения в армии и народе.

Духовенство ближних к дороге церквей, с иконами и хоругвями, окруженное частью своих прихожан, с поникшими и непокровенными главами, шло посреди полков стройных, но безмолвных и печальных. Кто мог равнодушно смотреть на беспрерывные пожары, удаляющийся народ, храмы Божии, разрушаемые нечестием, веру отцов своих поруганную, Россию, казавшуюся бессильною?

Желание сражения сделалось столь же общим, пламенным в армии, как и во всей России. Помыслы и молитвы всех устремлены были к одному: положить конец отступлению, удержать стремление врагов в сердце государства». В таком расположении духа шли войска, кипевшие желанием встречи с виновниками бедствий их Отечества, с нарушителями его покоя и благосостояния. С оставлением каждой позиции общее неудовольствие на Барклая усиливалось; громкий ропот войска доходил до его слуха, но он твердо переносил тягость своего положения, убежденный в совести, что для сохранения армии не мог действовать иначе.

Между тем время главного его начальствования над войсками, долженствовавшими защитить и спасти Россию, и ответственность в своих действиях перед Монархом, Отечеством и потомством, приближались к концу. Побуждаемый общим недоверием к Барклаю де Толли, разномыслием его с князем Багратионом и необходимостью подчинить все противопоставленные врагу военные силы государства одному верховному вождю, император Александр поручил выбор этого вождя особому комитету. Выбор пал на Кутузова.

Маститый полководец, незадолго перед тем окончивший пятилетнюю войну с Турцией богодарованным, как выразился сам Александр, Бухарестским миром, был избран комитетом 5 августа, в тот самый день, как кровопролитная битва кипела под стенами и в стенах Смоленска. Через три дня, 8 августа, император лично объявил Кутузову о назначении его главнокомандующим всеми армиями и ополчениями, и в то же время известил об этом Барклая, Багратиона, Тормасова и Чичагова, шедшего из Молдавии и Валахии на соединение с 3-й армией.

Все они получили рескрипт одинакового, следующего содержания: «Разные важные неудобства, происшедшие после соединения двух армий, возлагают на меня необходимую обязанность назначить одного над ними главного начальника. Я избрал для сего генерала от инфантерии князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вследствие сего предписываю вам со вверенной вам армий состоять в точной его команде. Я уверен, что любовь ваша к Отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслугам, которые мне весьма приятно будет отличать надлежащими наградами».

Барклай де Толли, получив отправленный к нему рескрипт 15 августа, в Вязьме, тогда же отвечал государю: «Всякий верноподданный и истинный слуга Государя и Отечества должен ощущать истинную радость при известии о назначении нового главнокомандующего всеми армиями, который уполномочен все действия вести к одной цели. Примите, Всемилостивейший Государь, выражение радости, которой я исполнен. Воссылаю мольбы, чтобы успех соответствовал намерениям вашего величества.

Что касается меня, то я ничего иного не желаю, как пожертвованием жизни доказать готовность мою служить Отечеству во всяком звании и достоинстве». О назначении Кутузова 1-й армии было объявлено, в день получения рескрипта, следующим приказом начальника главного штаба Ермолова: «Его светлость генерал от инфантерии князь Голенищев-Кутузов по высочайшему повелению назначается главнокомандующим 1-й, 2-й, 3-й и Молдавской армией».

Возвещение это было принято с восторгом в обеих армиях, утомленных продолжительным, почти безостановочным отступлением, казавшимся как бы оскорбительным для чести Русского оружия. Теперь, с назначением Кутузова, со славой служившего под знаменами Румянцева и Суворова, и еще недавно разгромившего турок, все оживали надеждою, что он прекратит отступление и даст решительную битву Наполеону, битву, которой жаждали все в России и в которой все видели предел неприятельскому вторжению. Назначение Кутузова, вождя с русским именем, удовлетворяло и народному самолюбию; особенно в такую эпоху, когда начиналась война народная.

Высочайший рескрипт, подчинявший все четыре армии новому главнокомандующему, не имел, впрочем, никакого влияния на распоряжения Барклая, который, как выше сказано, 16 августа продолжал отступление к Федоровскому. Извещая государя о намерении своем занять позицию при Царево-Займище и дать там генеральное сражение, он, между прочим, писал: «Не намерен я теперь, когда наступают решительные минуты, распространяться о действиях вверенной мне армии. Успех докажет, мог ли я сделать что-либо лучшее для спасения государства.