другому, чтобы не выглядеть глупыми и чтобы их дети не отправились в жизнь неподготовленными! Вот откуда взялась та параллельная истина, в которой когда кого-то преувеличенно хвалят, то говорят: «О, этот мой шельмец, как хорош!» Так что, как сказали бы англичане, «Никто не идеален!» Из того века, к которому мы принадлежим, в тот, в котором мы живем, смогли пробраться только такие ловкачи. Те, кто напоминают мне истории из хулиганских времен и подтверждают, что мы не были святыми! Когда мы уже подросли, оголодавшие и полупьяные, то ловили кошек на окраине и вламывались в первую попавшуюся сушильню умного хозяина, который складывал вяленое мясо на самое высокое место, чтобы его никто не украл, а мы подбрасывали кошку вверх, она летела и в мертвой точке цеплялась за мясо и вместе с ним падала к нам в руки. Сегодня найдется не много людей, чьи детство и юность отмечены подобными событиями. Вместо хулиганства они попадают в сеть вызовов, очень грамотно распределенных дилерами по всему миру.
Когда дети погрязнут в трудностях, предлагаемых новым миром, они не смогут устоять перед наркотиками и алкоголем, ведь у них за спиной нет такого опыта, как этот, с кошкой. Их сразу ведут к психиатрам, а те на первом же сеансе заставляют немедленно во всем обвинить родителей. Некоторые идут еще дальше и заставляют детей возненавидеть и маму, и папу. Изменение, в котором все возвышенное, унаследованное от античности, то есть доброе, благородное и прекрасное, – все это отправлено в лавку антиквара. Деньги стали мерилом всех ценностей. Твоя ценность больше не зависит от того, сколько ты прочитал или знаешь, а только от суммы на банковском счете.
К счастью, в памяти свежи образы того прошлого, которое мы противопоставляем сегодняшнему дню – и он вовсе не так плох, как кажется. Выросший в чиновничьей семье, где судебные писари определили судьбу внука и где честность и сохранение наследственного характера были главной семейной целью, я частенько определял свою жизнь именно как путь той кошки, которую мы подбрасывали к вяленому мясу. Со мной чаще всего так и было, но идеалы жизненного пути были сформулированы именно в вечном диалоге с моей матерью. Когда мама хотела выразить восхищение кем-то, она использовала примеры, говорившие об абсолютной последовательности. Когда Владо Дапчевич, величайший заключенный-коммунист, вышел на свободу после двадцати лет тюрьмы за свою любовь к Сталину, он сразу же заявил: «Ничего не изменилось! Я думаю так же, как и двадцать лет назад!» Мама сказала: «Настоящий мужчина, принципиальный!»
Хотя и не всегда до конца, но я старался придерживаться принципов. Поэтому, наверное, моя жизнь была бурной и драматичной, но никогда – скучной! Насколько это было возможно, я вел себя как Дапчевич. Не для того, чтобы угодить матери или кому-то еще. Я делал это потому, что не умел по-другому. Но еще и потому, что не только в кино, но и в жизни придерживался хорошего вкуса. Старая Югославия разваливалась, народ запрыгивал в новые поезда, а мне были противны те, кто внезапно обнаружил, что наша страна была тюрьмой народов. А ведь если бы не та Югославия, они бы не стали учителями, не увидели огни большого города и не заполнили собой столько небоскребов. Остались бы сидеть в своем захолустье.
Когда речь зашла о замене великой научной культуры, созданной такими деятелями, как Никола Тесла, несомненно представляющий в истории человечества фигуру, равную Леонардо да Винчи, кем-то другим, я не согласился.
Когда потребовалось согласиться, что бюст Андрича разбили кувалдой, основываясь на предварительно установленном научном тезисе, что его произведения причинили больше вреда, чем армии, топтавшие Боснию на протяжении тысячелетий, я не мог согласиться. Когда президент тогдашней Боснии и Герцеговины шепнул мне, что не следует снимать фильмы по произведениям Иво Андрича, потому что он писатель ненависти, я не согласился.
Итак, это произошло само собой.
Последняя война, пронесшаяся по этим землям, вновь показала невиданную жестокость, но в моем случае еще и огромную приверженность моему творчеству. Я понял, что борьба за мир проиграна, увидел, что ни одна из воюющих сторон не является для меня слишком вражеской, разум заменил неразумность, – я обратился к творчеству. Я снял фильмы, выразившие душевную боль, испытанную из-за войны, в которой страна, где я вырос, захлебнулась в крови. По счастью, как говорит Достоевский, у человека остается выбор и выход. Безвыходность ведет к самоуничтожению, и моим выходом стали фильмы.
Эмансипация моей семьи в исчезнувшей стране продолжилась благодаря принадлежности к культуре, которая остается в сербском народе как греческие кариатиды и держит нас всех. Большинство наших людей даже не осознают этого. Я – да. В этом смысле тот факт, что я стою здесь перед вами, говорит о моей страсти принадлежать к этой культуре. Это та же самая принадлежность, которую великий Андрич выразил не только своим творчеством, но и членством в организации «Млада Босна»[136]. Ничто не может изменить моих чувств и убеждений, которые наш народ подтвердил своим выживанием. Я очень благодарен вам, особенно президенту Республики господину Додику, а также тем, чью жизнь я сделал прекраснее и легче благодаря моей работе.
Есть ли в герцеговине камни
18 июня 2012 года
Я был убежден, что камня в Герцеговине с избытком. А недавно выяснилось, что на месте ситуация иная: там не хватает камня! Многие жители Герцеговины, независимо от того, находится камень под водой или в горной глуши, питают сокровенные чувства к каменным творениям! Вот почему для таких людей, как я, которые не живут на территории Герцеговины, камень кажется миражом. Он есть, но его и нет! Даже названия построек изменены! Скажешь «башня», а, оказывается, это «казарма». Это большая разница! Затем скажешь «сторожевая башня», а это стена, заросшая сорняками. Можно подумать, что многие там воспринимают камень как мать – ребенка. Как корова своего теленка! Как часть своего тела. Хотя, если трезво рассудить, это нечто иное.
Причина путаницы кроется в разном восприятии назначения камней. Когда я однажды попытался с помощью своих товарищей переместить на сушу каменный мост, затопленный в Требиньском озере для нужд местной гидроэлектростанции, против меня восстали свободомыслящие жители Герцеговины. Они сказали: «Не отдадим наш камень». Моя идея заключалась в том, что гораздо лучше, когда по мосту ходят люди, чем когда он находится под водой. Не помогло и то, что я сам родом из Герцеговины. Между мной и моими земляками преградой оказалась логика. Потому что этот мост томится под водой и не имеет
