Энгельса. Почему? Непонятно. Энгельс в керосиновой лавке, тем более выдранный из канонического контекста, состоявшего из профилей Маркса, Ленина и Сталина, выглядел диковато. Но все как-то к нему привыкли. Еще мне запомнилась огромных размеров эмалированная, видавшая виды воронка, посредством которой керосин наливался в бидоны покупателей. Ну и вечный жестяной черпак с длинной ручкой.
И как, конечно же, забыть запах керосина, который я, к слову сказать, почему-то очень любил. И как забыть ту паническую интонацию, с которой из кухни время от времени доносилось: “Ой, я перекрутила фитиль! Какой ужас!”
Я-то хорошо, разумеется, знал и знаю, что значит “перекрутить фитиль”, я навсегда запомнил густые хлопья жирной копоти, разлетавшиеся по всей квартире и густо оседающие на стенах, на мебели, на сохнущем белье, на потолке.
И до сих пор в тех или иных жизненных, общественных или политических ситуациях я время от времени вспоминаю о том, что значит “перекрутить фитиль”. Я-то знаю. Я-то помню…
Начав вспоминать, остановиться уже невозможно. И все эти выплывающие наружу антикварные кадры, сцены и обрывки навсегда уже со мной.
Я помню клубящихся в густом котлетном дыму теток в разноцветных халатах, вертлявого мальчика Костю, пытавшегося шваброй вытащить из-под тумбочки закатившийся туда резиновый мячик, девочку Таню с куклой Розой в руках, седого и растрепанного Соломона, стоявшего в дверях с шахматной доской и бессмысленной улыбкой, помню все.
Дилектор Тепленький
Вот мама с утра пораньше щупает прохладной ладонью мой лоб и говорит более чем странную с точки зрения профана фразу: “Ой, какой-то ты сегодня дилектор”.
Чушь какая-то, правда же?
Но нет, не чушь. Всё проще некуда.
Дело в том, что “дилектором” наша домработница Маруся – которая сама по себе заслуживает отдельного рассказа – называла директора нашей школы № 11, где она подрабатывала уборщицей. А в школе она мыла, соответственно, “колидор”.
Она была совсем неграмотная, не умела ни читать, ни писать, но была необыкновенной доброты, отзывчивости и безотказности. Все знали об этом, и все этим с душевной легкостью пользовались. Марусю звали, чтобы сгрести с крыши снег, чтобы выгрести помойную яму, чтобы затопить печку или посидеть пару часов с неугомонным младенцем, которого не на кого было оставить. За работу она брала мало, а иногда и вовсе ничего.
А еще она налево и направо раздавала мудрые советы по медицинской части. “Если горло болить, – авторитетно говорила она, – то надо сначала прополоскать карасином. А потом – полстакана перцовки”. “А если колену ушиб – то смазать колену карасином…” При этом всегда находился кто-то, кто иронически уточнял: “А потом полстакана перцовки?” “Конечно! – убежденно подтверждала Маруся. – Как же без этого!”
Одним словом, с “дилектором” мы в этой загадочной маминой фразе кое-как разобрались. То есть понятно, что имелся в виду “директор”.
“Ну и что?” – слегка уже раздраженно спросит нетерпеливый читатель – и будет, в общем-то, прав.
А то, скажу я ему, что фамилия этого “дилектора” была – внимание! – Тепленький. Семен Григорьевич Тепленький – так звали многолетнего директора нашей одиннадцатой школы.
“Какой-то ты тепленький!” – подразумевала мама под этой странной фразой и шла за термометром. А “дилектор” был нужен ей для юмора – нельзя же, чтобы совсем без юмора. Особенно притом, что болел я в те годы беспрерывно. Ангина за ангиной, пока светило ухо-горло-носа Тигран Арамович Мхитарьян не удалил мне гланды, и ангины тотчас прекратились.
Семен Григорьевич Тепленький был бессменным директором многие годы. Он был директором все те десять лет, что там проучился мой старший брат, и почти столько же, когда уже учился там я.
Когда я рассказываю разным людям, как звали директора моей школы, разные люди, как правило, начинают смеяться. Я их понимаю – фамилия и правда смешная.
Но удивительное дело: никакого смеха или хотя бы улыбки это имя не вызывало у всех тех, кто ходил в эту школу, или у тех, кто в ней преподавал. Более того, фамилия эта внушала людям лишь почтительный страх. И страх этот испытывали буквально все, включая отпетых второгодников, некоторые из которых отправлялись за свой веселый нрав в исправительную колонию, не доучившись даже до седьмого класса.
Страх начинался уже тогда, когда в конце “колидора” появлялась коренастая фигура в неизменном коричневом костюме.
Паническое восклицание “Атас! Тепленький!” звучит в моей памяти и по сей день, заставляя внутренне съеживаться и втягивать голову в плечи.
Он преподавал историю. Причем историю Древнего мира. В том числе и в нашем пятом “А”. Его излюбленный дидактический прием был такой. Он подходил, клал ладонь на мою голову и говорил: “Как твоя фамилия? Рубинштейн? Отлично. Так вот Рубинштейн, допустим, – гражданин Спарты”. “А Смирнов, – говорил он, подходя к Смирнову, предварительно осведомившись о его фамилии и кладя руку ему на голову, – гражданин Афин. И вот Смирнов говорит Рубинштейну…” Дальше не помню, но все смеялись и действительно запоминали, что Рубинштейн – гражданин Спарты.
Он действительно внушал трепет, хотя не только забавная фамилия, но также и внешний облик его, и его речевые особенности к этому вроде бы ничуть не располагали. Он говорил с сильным местечковым акцентом белорусского еврея – “трапка”, “пьятница”. На его голове вертикально торчали вьющиеся мелким бесом проволочные волосы. А на левой его ноздре даже издалека виднелась большая родинка, имевшая вид безупречно круглого веселого шарика.
* * *
“Мама, – спросил я однажды, – что больше, эра или эпоха?” Про эру я знал, что залп “Авроры” провозгласил начало новой эры. А когда эра закончится, никто не сообщил. С эпохой – та же история примерно. И было интересно, эпоха ли является частью эры или наоборот.
“Не знаю, отстань!” – с неожиданной резкостью ответила мама. Видимо, она была чем-то расстроена в тот момент.
Но меня тогда потрясла не резкость ее ответа, а внезапное шокирующее открытие, что мама может чего-то не знать.
* * *
Какие-то блинчики! Блинчики, два свежеиспеченных блинчика в двух маминых руках. Почему они, эти два блинчика, до сих пор не дают мне покоя? Почему мне так и не удалось забыть, как я иду заплаканный по полутемному коридору. Иду, обиженный мамой, обиженный на нее, на весь свет, злой и неприступный иду по коридору. А мама выходит из кухни, улыбаясь, с этими вот только что испеченными блинчиками в руках. Она несет их мне. Она идет мириться. Она улыбается. А я делаю злое лицо и отмахиваюсь двумя руками в значении “отстань”. И я даже с закрытыми глазами, даже через столько лет вижу, как мгновенно уходит мамина улыбка, и я вижу сконфуженное, расстроенное мамино лицо и ощущаю острые уколы собственной совести. Надо ли напоминать о том, что после этих злополучных блинчиков было много чего, от чего сводит пальцы ног, но помню я именно это, именно это. И не знаю,
