нет более дурного животного, чем человек без закона»[165]. Жадностью, сластолюбием и жестокостью[166] человек превосходит любое животное (а гордыни, тщеславия и зависти у тех нет вообще) и посему для блага общества нуждается во внешнем укрощении своих инстинктов. Давать же закон, да чтобы его еще слушались и исполняли, может только вышестоящий, тот, у кого власть, – так Савонарола вполне логично подходит к ее обоснованию. И далее фра Джироламо фактически соединяет учение Платона – Полибия, предшествующее ему, и – о прозорливость феррарского монаха! – учение о государстве Томаса Гоббса, который придет лишь два века спустя и изложит его в своем знаменитом «Левиафане», когда люди в достижение определенных благ (защиты, прокормления и т. п.) согласны отдать часть своих свобод монстру государства. Слишком важный отрывок, чтоб не процитировать его:
«Если бы никто не заботился об общем благе, то не могло бы получиться человеческое сообщество и весь мир пришел бы в беспорядок, потому что каждый отдельный человек ищет собственного блага. Итак, некоторые люди договорились постановить, что будет кто-то один, кто заботился бы об общем благе и кому бы каждый повиновался; и такое правление было названо царством, а тот, кто правил, – царем. Некоторые другие, или оттого, что не могли сойтись на одном, или им так казалось лучше, сошлись на выдающихся, лучших и самых благоразумных в общине, желая, чтобы те управляли, распределяя между ними должности на различные сроки; и это было названо правлением оптиматов. Другие захотели, чтобы управление осталось в руках всего народа, который должен был распределять должности на разные сроки по своему усмотрению; и это было названо гражданским правлением, поскольку принадлежит всем гражданам»[167].
Сравните с «Левиафаном» Гоббса:
«Конечной причиной, целью или намерением людей (которые от природы любят свободу и господство над другими) при наложении на себя уз (которыми они связаны, как мы видим, живя в государстве) является забота о самосохранении и при этом о более благоприятной жизни. Иными словами, при установлении государства люди руководствуются стремлением избавиться от бедственного состояния войны, являющегося… необходимым следствием естественных страстей людей там, где нет видимой власти, держащей их в страхе и под угрозой наказания, принуждающей их к выполнению соглашений и соблюдению естественных законов… Такая общая власть, которая была бы способна защищать людей от вторжения чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу, и, таким образом, доставить им ту безопасность, при которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов земли и жить в довольстве, может быть воздвигнута только одним путем, а именно путем сосредоточения всей власти и силы в одном человеке или в собрании людей, которое большинством голосов могло бы свести все воли граждан в единую волю. Иначе говоря, для установления общей власти необходимо, чтобы люди назначили одного человека или собрание людей, которые явились бы их представителями; чтобы каждый человек считал себя доверителем в отношении всего, что носитель общего лица будет делать сам или заставит делать других в целях сохранения общего мира и безопасности, и признал себя ответственным за это; чтобы каждый подчинил свою волю и суждение воле и суждению носителя общего лица. Это больше чем согласие или единодушие. Это реальное единство, воплощенное в одном лице посредством соглашения, заключенного каждым человеком с каждым другим таким образом, как если бы каждый человек сказал другому: я уполномочиваю этого человека или это собрание лиц и передаю ему мое право управлять собой при том условии, что ты таким же образом передашь ему свое право и санкционируешь все его действия. Если это совершилось, то множество людей, объединенное таким образом в одном лице, называется государством, по-латыни – civitas. Таково рождение того великого Левиафана или, вернее (выражаясь более почтительно), того смертного Бога, которому мы под владычеством бессмертного Бога обязаны своим миром и своей защитой. Ибо благодаря полномочиям, отданным ему каждым отдельным человеком в государстве, указанный человек или собрание лиц пользуется такой огромной сосредоточенной в нем силой и властью, что внушаемый этой силой и властью страх делает этого человека или это собрание лиц способным направлять волю всех людей к внутреннему миру и к взаимной помощи против внешних врагов. В этом человеке или собрании лиц состоит сущность государства, которая нуждается в следующем определении: государство есть единое лицо, ответственным за действия которого сделало себя путем взаимного договора между собой огромное множество людей, с тем чтобы это лицо могло использовать силу и средства всех их так, как сочтет необходимым для их мира и общей защиты» («Левиафан». II, 17)[168].
Не мудрствуя лукаво Савонарола просто пишет о том, что есть правление благое, когда все живут мирно, почитают Бога и достигают общего блага, и дурное, когда собственное благо правящего достигается в ущерб благу всеобщему, и это и есть тирания. Платон в «Государстве» выделяет следующие формы, идя от лучших к худшим: аристократия (справедливая власть меньшинства), монархия, тимократия (несправедливая власть меньшинства, в которую обычно вырождается аристократия, власть «не по заслугам), олигархия (несправедливая власть богачей), демократия (власть большинства, которая может быть и справедливой, и несправедливой) и, наконец, тирания, как самый несправедливый вид правления, с чем согласен и Савонарола.
Но ему, видимо, знакома и более совершенная схема Полибия, изложенная им во «Всеобщей истории», в которой тот показал закономерность перехода одних видов власти в другие. Идея такая: сначала правит благой и мудрый государь – это монархия. Со временем он, или, что вероятнее, его неразумный наследник (вроде Дионисия II Сицилийского после Дионисия I) начинает ею злоупотреблять, и монархия, таким образом, вырождается в тиранию. Ее, во имя всеобщего блага, свергает группа близко стоящих к ней людей, и начинается благое правление аристократии. Со временем эта группа начинает злоупотреблять своей властью, и так появляется олигархия – власть немногих в ущерб остальным. Мера всеобщего терпения иссякает, и народное восстание сметает олигархию, учреждая народное правление – демократию. Но народ неспособен править собой, начинаются смуты, всем правит чернь – охлократия. И вот, чтобы вывести государство из хаоса и смуты, появляется человек, берущий бразды правления на себя, то есть монарх. Цепь истории, таким образом, замкнулась. Савонарола также в начале второго трактата наблюдает подобные переходы, хотя и не в том же самом направлении: «Царствование одного, когда оно благое, является как наилучшим среди всех правлений, так и самым устойчивым и не так легко обращается в тиранию, как правление многих, так как, чем более расширяется правление, тем легче порождает оно разногласия»[169]. Но разговор увел нас несколько вперед, продолжим анализ первого
