Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

– Нет, – косясь на сковородку и глотая слюну, ответил я, – нет, другой.

С минуту она изучала меня, разглядывала пристально, настороженно. Потом сказала, щурясь и поджимая губы:

– Сын Евгения… А скажи-ка, где вы жили в Москве?

– Смотря когда, – пробормотал я.

– Что значит – когда? – нахмурилась она. – Я спрашиваю, где вы вообще жили?

– В разных местах, – ответил я, испытывая растерянность и неловкость. Встреча эта представлялась мне иной; я не ожидал подобного допроса. – При отце мы почти все время проживали за городом.

– За городом?

– Ну да. На станции Кратово. Это по Казанской дороге. А потом я к матери перебрался.

– А какой у нее адрес?

Я назвал улицу и номер дома. Она промолчала и затем знакомым, совершенно отцовским жестом сняла пенсне. Подышала на него. Медленно протерла стеклышки.

Я ожидал, что она улыбнется, пригласит меня сесть, поинтересуется, не голоден ли я… Но вместо этого она спросила:

– А документы у тебя есть?

– Послушайте, тетя, – проговорил я. – Вы что, не верите мне или боитесь чего-то?

– Да нет, – замялась она, – не в этом дело. Просто хочу посмотреть – на всякий случай.

– На какой это случай? – перебил я ее.

– Ну, мало ли… Вдруг придут проверять!

– Вот тогда я и покажу документы. Или вам нужно сейчас?

– Да, – сказала она, – да. Сейчас!

Я посмотрел ей в лицо и понял, что надеяться здесь не на что; она не примет меня, не спасет, не укроет. Она боится! Боится всего. Она больна этим страхом. И давно уже ничему не верит.

И тогда, не говоря больше ни слова, я повернулся, резко рванул дверь и вышел на лестницу, сопровождаемый хмельным и томительным ароматом еды.

* * *

Медленно, на ватных ногах добрел я до вокзала, потолкался там, нашел на перроне несколько окурков и долго, с жадностью хлебал папиросный дым… Потом, влекомый толпою мешочников, вскочил в вагон ростовской электрички.

Я не знал, куда и зачем еду. Теперь мне все было безразлично. Отчаявшийся и бездомный, я чувствовал себя в тупике, в безвыходном положении. Устроиться на работу я без паспорта не мог. Жить мне было негде и не на что. Оставалось одно: идти сдаваться в милицию… И кто знает, возможно, я так бы и поступил, если бы не память. Слишком сильны и отчетливы были мои воспоминания о лагере, о тюремной больнице! Нет, возвращаться к этому я не мог, не хотел. «Лучше уж подохнуть, – думал я, стоя в тесном, битком набитом тамбуре, – подохнуть под забором, под любым кустом, где угодно, но только не в камере, а на воле».

В сущности, это была мысль о самоубийстве, еще не окрепшая, не вызревшая, но все же вполне определенная мысль!

Как это ни удивительно, окончательно созреть и оформиться ей помешал голод.

Была суббота – базарный день. И люди, ехавшие со мною (это были в основном жители Новочеркасска и окрестных станиц), спешили в Ростов, на Привоз – на центральный рынок. Все разговоры в вагоне велись о продуктах, о товарных ценах. И, невольно прислушиваясь к ним, я тоже решил побывать на Привозе. «В конце концов, – подумал я, – подохнуть никогда не поздно. Это успеется. Самое главное сейчас – раздобыть еду!»

Я долго в этот день мыкался по базару – приглядывался, ждал удобного случая… Случай, однако, не подворачивался; местные торгаши были люди опытные, зоркие, способные сами обмануть кого угодно.

У меня не хватало должной сноровки, я сознавал это! И не знал, что же мне делать дальше. Обессилев от напрасных трудов, я остановился, прислонясь к телеграфному столбу. Губы мои запеклись и потрескались, глаза щипало от пота. Сквозь зыбкую, застилающую взор пелену я видел край дощатого ларька, груду ящиков и мешков, а рядом с ними – красное распаренное лицо старухи, торгующей рыбными котлетами.

– А вот они горяченькие, – монотонно выкликала она, – из налима, из чебака, из сомины! Без обману! На подсолнечном масле!

Товар старухи шел нарасхват. Карманы потертого ее жакета распухли от денег. Один из карманов, судя по всему, был прорван, и деньги попали за подкладку; она провисла от тяжести, топорщилась, бросалась в глаза…

Кто-то легонько тронул меня сзади за рукав. Я обернулся и увидел худощавого паренька – курносого, с белыми бровями, с растрепанной челочкой, косо прикрывающей лоб.

– Пасешь? – спросил он, подмигивая; он явно принимал меня за своего. – Молотнуть хочешь, а?

В ту пору я еще плохо знал воровской жаргон; далеко не все понимал в нем, но общий смысл этих слов уловить было все-таки можно.

И я сказал, стараясь выглядеть человеком бывалым, знающим дело:

– Молотнуть можно, конечно. Гроши приличные – сами в руки просятся…

– Давай вместе, – быстро проговорил паренек. – Хочешь, а?

С этого момента, собственно говоря, и началась моя блатная биография.

Глава 11

Первая кража

Первая кража, как и первая любовь, событие особое, памятное, оставляющее в душе неизгладимый след. Потому он так прочно и врезался мне в память, давний этот июньский день!

Я помню его превосходно, во всех подробностях. Помню, как новый мой приятель сказал шепотком:

– Становись на отмазку… Отвлекай!

И я ответил в растерянности:

– Как ее, собаку, отвлечешь?

– Ну, как. – Он дернул плечом. – Сам соображай. Поторгуйся, придерись к чему-нибудь… Только не тяни, не медли.

Он весь был как на пружинах, озирался, дергался, говорил торопливо и глухо:

– Работа пустяковая – сделаем быстро! А потом встретимся на берегу, у затона, там, где вся кодла собирается… Спросишь Леньку Хуторянина, тебе каждый покажет.

Я молча кивнул. Подошел к старухе вплотную и небрежно спросил ее, поигрывая бровью:

– Почем продаешь, мамаша?

– Червончик пара, – отозвалась она, – горяченькие, без обману…

– Без обману, говоришь? – прищурился я. – Все вы тут горазды на слова, а сами тухлятиной торгуете!

Лицо ее перекосилось, брови гневно поднялись, глаза вышли из орбит.

– Это кто, – спросила она, подбоченясь, – это кто тухлятиной торгует?

Она наступала на меня, захлебываясь, путалась в словах:

– Это я-то? Да ты… Тухлятиной? Да ты в своем ли уме? Ах ты…

Пока она бушевала, парень с челочкой не дремал. Незаметно подкравшись к ней, зайдя со спины, он опустился на корточки. В руке его блеснула бритва… Все последующее произошло в одно мгновение.

Аккуратно, кончиками пальцев приподнял он полу старухиного жакета, нащупал цветастую, отягченную деньгами подкладку, слегка оттянул ее книзу, примерился глазом и стремительным, плавным движением полоснул по ней лезвием бритвы.

И сейчас же на землю, в пыль, густо посыпались скомканные червонцы.

Откуда-то возник еще один паренек – смуглолицый,