означает скорее расхождение в позициях, чем сближение. Из общей посылки два автора делают различные выводы. Местр стремится примирить идею абсолютизма с идеей изначального ограничения власти. Он считает, что любая власть ограничена фундаментальными законами, предшествующими образованию государства. Но, основываясь на них, она устанавливает свои законы в тех пределах, в которых она абсолютна:
Поэтому можно одинаково верно утверждать, что любая власть ограничена и что нет такой власти, которая была бы ограничена.
В качестве примера Местр оспаривает общее мнение об ограничении верховной власти в Англии:
Это власть короля ограничена в этой знаменитой стране. Но власть короля не является властью как таковой, по крайней мере, в теории (II, 255).
Английский абсолютизм заключается в соединении различных ветвей власти. Любая законная власть от Бога, и это делает ее абсолютной и ограниченной одновременно[456]. Так как религия предшествует образованию государств, то ни одно правительство не вправе вмешиваться в духовную сферу. В этой области существует абсолютная власть папы, которая выше всех земных властей.
Как и Местр, Стурдза не придает особого значения формам правления, считая, что «они варьируются до бесконечности». Главное, чтобы правительство обеспечивало безопасность, благополучие, доверие и стабильность социального здания[457].
Поэтому государства разделяются не по формам правления, а по принципу терпимости – нетерпимости. К терпимым государствам Стурдза относит Россию, Пруссию, Англию, Америку, а также Древние Рим и Афины. К нетерпимым – Испанию, Португалию, Италию, Турцию, Персию и Японию. Два момента обращают на себя внимание в этом противопоставлении: отсутствие Франции и Австрии, а также отказ от традиционной дихотомии «Запад – Восток». Франция не включена в эту антитезу по причине ее нестабильного политического строя[458]. Австрию, которую, видимо, следовало бы причислить к государствам, где терпимость не относится к числу правительственных добродетелей, Стурдза дипломатически «забыл» упомянуть ввиду того, что она является союзником России по Священному союзу. Что же касается антиномии «Запад – Восток», то она все же присутствует, но не на географическом уровне, а на нравственно-политическом. Европейские государства, в которых сильные позиции занимает католическая церковь, поставлены Стурдзой в один ряд с восточными деспотиями. Зато Россия и Америка включены в один список с Англией. Пруссия же оказалась здесь, видимо, как протестантская страна, на которую Стурдза возлагал особые надежды в деле распространения православия в Европе.
Кровавые события Французской революции и Наполеоновских войн навели Стурдзу на мысль о ведущей роли идей в историческом развитии. Осмысляя опыт просветителей XVIII века, главным образом в негативном плане, он вместе с тем согласен с ними в том, что воспитание имеет решающее значение в политическом управлении: «Наука управления тесно связана с наукой образования»[459]. Но если в образовании просветители видели мощное средство борьбы с религиозными предрассудками, то Стурдза, наоборот, не мыслит образования вне религии. Образование для него синоним просвещения, а просвещение, в силу своей этимологии, непосредственно отсылает к идее религиозного прозрения. Религиозное просвещение способствует медленному, но верному утверждению православия в государстве.
Терпимость на уровне отдельных людей проявляется в следовании известной евангельской истине: «Не судите, да не судимы будете». Вместо того чтобы критиковать действия другого человека, Стурдза предлагает индивиду заняться самосовершенствованием:
Истинный христианин терпим по своей сути, потому что он смирен и потому что его ум, следуя Божественным предписаниям Евангелия, знает всю слабость и все достоинства человека. Из этого глубокого знания следует необходимость терпеть заблуждения и ошибки себе подобных и никогда не предаваться дерзкой затее подвергать насилию их убеждения[460].
Таким образом, Стурдза выстраивает цепочку: церковь – государство – человек, – показывающую путь, идущий от Бога к личности. Религия имеет божественное происхождение и предшествует образованию государства. Государство, в свою очередь, предшествует рождению человека и воспитывает (или должно воспитывать) его в религиозном духе. Такая последовательность не является изобретением Стурдзы. Более того, она характерна для европейских консерваторов католического толка, например Бональда. Но Стурдза вносит в этот ряд идеи свободы и терпимости, заимствованные им из либерального тезауруса эпохи, что в итоге и обеспечило успех его книги, прежде всего у русских либералов.
Д. Н. Блудов посвятил ей специальную статью на страницах «Журнала Императорского человеколюбивого общества». Отметив, что книга «без сомнения, принадлежит к числу необыкновенных явлений в словесности», он писал:
Сочинение г. Стурдзы о Православной Греческой Церкви, как по таланту автора, истинно блистательному, так и по цели его, равно достойно внимания всех читателей просвещенных[461].
Блудов подчеркивает и полностью разделяет мысль Стурдзы о благотворном влиянии православия на русскую историю. Он видит в книге важный симптом современности: «Она может служить признаком состояния идей в Европе и движения умов в отношении к Религии».
Сочувственно цитируя выпады Стурдзы против «иноверцев», которые «живя в России, старались поселить раздор между православными»[462], Блудов обращает внимание и на то, что книга Стурдзы направлена в то же время против неверия XVIII века. Поэтому французский язык книги, по мнению критика, вполне оправдан:
Всеобщее употребление языка Французского, столь часто служившее к распространению вредных софизмов, должно было побудить его избрать сей же язык для выражения истин древних, но забытых, или отвергаемых в большей части Европы. Прибавим, что он, вероятно, хотел своих противников поразить собственным их оружием[463].
Дополнение Блудова более чем справедливо. Стурдза, действительно, для защиты православия заимствует у католических авторов не только французский язык, но также логику рассуждений и систему аргументов, что, впрочем, было вполне естественным ввиду отсутствия современной православной публицистики, способной противостоять католическим авторам.
Как и Стурдзу, Блудова, конечно, в первую очередь интересуют политические аспекты книги. Поэтому, завершая свою рецензию, он не мог пройти мимо многословных размышлений автора о терпимости православия и русского правительства:
В его рассуждениях о терпимости – сей, по словам его, необходимой принадлежности христианства – читатели найдут гораздо более убеждения и более сильных и новых истин, нежели во многих высокопарных фразах, коими блистали в прошлом столетии так называемые философы, мнимые защитники политических добродетелей[464].
За эту рецензию Блудова благодарил Батюшков в февральском письме 1818 года: «…благодарю за статью о Стурдзе, которую прочитал с великим удовольствием»[465].
А. И. Тургенев, рекомендуя книгу Стурдзы своему младшему брату С. И. Тургеневу, отмечал, что «в ней есть прекрасные страницы, особливо в предисловии»[466].
Средний брат Н. И. Тургенев в письме к тому же С. И. Тургеневу оценил труд Стурдзы более сдержанно:
Я отчасти только читал Стурдзову книгу: она показывает большой ум автора; но жаль, что он не употребил его на что-нибудь другое[467].
Сожаление Н. И. Тургенева вызвано религиозной направленностью книги. В другом
