отправлялись в город, где в безудержном загуле поили лошадей французским шампанским и наводили ужас на обывателей, так что те затворялись на все запоры, лишь бы их не тронули[18].
Когда Артемий был занят, Гала с Вадькой бродили по дремучим окрестным лесам. Они отыскивали маленьких светлячков, больших улиток с коричнево-перламутровыми полосами на свернутых спиралью раковинах, смотрели, как из мха выглядывают россыпи мухоморов с красными шляпками в белых точках. Больше всего они любили играть в Карла Моора, благородного героя драмы Шиллера «Разбойники», баварского Робин Гуда, отказавшегося от всех своих богатств и ушедшего в лес, чтобы защищать бедных и карать богатых[19],[20].
Однажды Вадька решил отправиться на лодке по Томи, и Гала упросила брата взять ее с собой. Вдруг разразилась страшная гроза. Маленькую лодку стало заливать водой. Вадька изо всех сил работал веслами, стараясь увернуться от бушующих волн, которые казались перепуганным детям поистине колоссальными. Гала вычерпывала воду старым, ржавым ковшом. Незадачливым путешественникам несказанно повезло: их случайно заметили рыбаки.
Вернувшись в Москву, они как-то раз до рези в животах объелись земляничным вареньем, которое взрослые забыли на столе, и так разгалделись, представляя, будто переплывают Атлантический океан в перевернутом вверх ногами столе, – Вадька, конечно, был капитаном, а Гала – его верным матросом, – что соседи нажаловались дворнику. Играли они и в индейцев. Вадька с соплеменниками-одноклассниками вели битвы в парке, а верная скво Гала терпеливо ждала их дома. Однажды брат пришел «полумертвый, черно-синий, весь в крови». Оказалось, что его, «атамана разбойников», «враги» взяли в плен, запихнули в мешок и принялись избивать палками. Он стоически отказался просить пощады, и лупцевали его долго и жестоко. Вскоре Вадька сильно разболелся. Тяжелые приступы астмы и хронический бронхит изнурили мальчика так, что на выпускные экзамены его принесли на руках, но, как гордо вспоминает Гала, «он блестяще сдал их». Она грустно отмечала, что Вадька родился «с волей, умом и отвагой вождя. А силенок не хватало»[21].
В царской России тем, кто вдовствовал, было запрещено вступать во второй брак, и всемогущая православная церковь отказывалась благословлять ослушников. Вот и получилось, что Антонина, которая презрела букву закона и через несколько лет после исчезновения Ивана сошлась с Дмитрием Ильичом Гомбергом, стала «падшей женщиной», потому что «жила во грехе».
Еврей Гомберг был известным в Москве юристом с обширными связями. (Потом, уже во взрослой жизни, Гала не упускала случая напомнить, что «деловой хваткой и умением договариваться обязана еврейско-армянскому отчиму, который умудрялся ладить и с царем, и с большевиками».) Антонина с детьми смогли наконец забыть, как страшный сон, голод и нищету, когда переехали в роскошный дом Гомберга, где были и кухарки, и слуги, и гувернантки; все это безумно нравилось четырнадцатилетней Гала, искренне привязавшейся к новому мужу матери.
Там нескладная и неспортивная Гала отдалилась от Коли и Лидии, а они смеялись над тем, что у нее не получалось ни ездить верхом, ни бегать на коньках, ни играть в теннис – все эти радости для детей организовал новоиспеченный отчим. «Сестра была такой худенькой и невесомой, – вспоминала потом Лидия, – что, когда мне было десять, а ей семнадцать, я на руках относила ее из ванной в спальню»[22].
Братья Гала болезненно переживали осуждение, выпавшее их матери, которая осмелилась бросить вызов общественным устоям, и ненавидели отчима, хотя и пользовались его щедростью, но у Гала на плечах была своя голова. Ее детская благодарность за безбедную и сытую жизнь выражалась в сильной привязанности к Гомбергу и невинном кокетстве. Долгими зимними вечерами они сидели у пузатой печи: Гала любила слушать, как он читает вслух – Пушкина, Толстого, Лермонтова. Дмитрий не жалел времени для падчерицы, вполне возможно, более, чем нужно, увлекался ею[23], охотно помогал словом и делом и, как вспоминала Гала, так превозносил ее достоинства, что она переживала, способна ли оправдать его большие ожидания.
Когда Гала исполнилось пятнадцать лет, Гомберг оплатил ее обучение в престижной женской гимназии Марии Густавовны Брюхоненко, где она стала одной из лучших учениц и обнаружила большие склонности к языкам. Там она познакомилась с французской литературой и начала узнавать жизнь по стихам и романам. Так образование стирало границу между фактом и вымыслом.
Гала закончила курс одной из лучших в классе, а аттестат ей подписал лично Николай II. С этим документом она имела право преподавать в начальных классах или на дому. Получать высшее образование женщинам и девушкам было запрещено, но Гала все-таки ходила в Московский университет на лекции по литературе и там увлеклась Достоевским, чьи острые поэтические и психологические озарения ее буквально зачаровали.
Лидия очень ревностно относилась к особому вниманию, которое Гомберг уделял ее сестре, туманно намекала, что та была «практичнее нас всех», и вместе с Вадимом считала привязанность Гала к отчиму предательством. Младший сын, Николай, после революции служивший режиссером в рабочем театре, реагировал по-своему. Его неприятие второго замужества матери выражалось в плохих школьных оценках и перепалках с братом и сестрами за семейным столом. В поведении Гала с Гомбергом он видел выражение свойственной ей жажды жизни. «Мелочный, обывательский дух был совершенно чужд Гала, – вспоминал он. – Жизнелюбие она унаследовала от матери. Наша мать всегда стремилась взять от жизни по максимуму»[24].
В «Интимных тетрадях» Гала пишет о себе как о главной возмутительнице домашнего спокойствия. Однажды вечером ей с братьями позволили прочесть вслух поэму Лермонтова «Демон» – историю о бессмертном злом духе, обреченном скитаться по земле в полном одиночестве, пока однажды он не влюбился в прекрасную княжну Тамару. Тамара, пожалев мятущуюся душу Демона, склоняется в его роковые объятия, но, умерев, возносится в рай, где становится недосягаемой для него. После ужина, на котором подавали яйца «дьябль», зажаренные над огнем спиртовки прямо в столовой, дети ушли спать гораздо позже обычного.
На рассвете, «когда еще непонятно, ночь это или день, – писала Гала, – я проснулась, почувствовав, что возле кровати кто-то стоит. Я подумала, что это, может быть, Демон, открыла глаза и увидела, что и правда, рядом кто-то стоит и тяжело дышит. На всякий случай я притворилась, что сплю. Набравшись смелости, он склонился и холодными дрожащими руками начал гладить мое бледное, худое, еще не сформировавшееся тело. Я закричала. Он испугался и отскочил в темный угол.
Я решила дождаться рассвета, чтобы рассмотреть, кто же пришел ко мне. После поэмы Лермонтова я понимала, что происходит что-то связанное с сексом… Борьба шла, как мне казалось, очень долго. Неизвестный приближался, я поднимала крик, и
