на поэтические чтения Бодлера и Мариона, организованные М. Влабелем. Он полюбил искусство иллюстрации, особенно работы Обри Бердслея, и сам охотно изображал прекрасных дам в изысканных нарядах и необычных мехах. В шестнадцать лет Эжен занял первое место в конкурсе по английскому и для усовершенствования языка был награжден поездкой в Саутгемптон. Там, в вольной атмосфере английского портового города, он набросал свои первые стихи. Жанна и Клеман от души радовались достижениям сына. Оба, однако, ничуть не сомневались, что, получив аттестат зрелости, их яркий, талантливый мальчик станет надежным помощником своего процветающего отца, вот только самого Эжена такая перспектива отнюдь не прельщала.
Зимой того года Жанна и Жежен поехали отдыхать в Глион, маленький швейцарский городок близ Монтре, известный своим чистым, целительным воздухом. Эжен жил вместе с матерью в залитом солнцем номере викторианской гостиницы, с удовольствием фотографировал виды Женевского озера своей новенькой камерой – и однажды утром насмерть перепугал родительницу фонтаном крови, хлынувшим у него изо рта, когда он чистил зубы.
После спешных консультаций с несколькими врачами в Сен-Морице, Монтре и Лозанне девятнадцатого декабря 1912 года мать с сыном приехали в «Клавадель». Жанну сразу же покорили уверенная заботливость доктора Бодмера и элегантный стиль клиники. Муж не возражал. «При хорошем уходе, не говоря уже о прекрасном питании, он поправится, наш мальчик непременно вылечится к концу зимы», – с облегчением написал он измученной жене, и она со спокойной душой оставила сына на врачей, а сама села в поезд и отправилась в любимый Париж и в объятия Клемана.
В семнадцать лет Эжен был застенчив, избалован и совершенно оторван от внешнего мира. Отдыхал он исключительно в окружении теток, дядей, братьев и сестер разной степени родства: на Пасху в семейном доме в Нантере, а летом в Бре-э-Лю, в департаменте Валь-д'Уаз. Дома он частенько сидел в кухне, с бабушкой, прирожденной кулинаркой – ее пирогами лакомилась вся семья. А в престижном лицее Кольбера, где он удостоился стипендии, друг у него был только один – Фернан Фонтен, погибший потом в бою в Первую мировую войну.
В первое время Эжену было очень одиноко среди немцев намного старше себя, к тому же говоривших на совсем не понятном ему языке. Заприметив изящную, жизнерадостную молодую девушку из далекой России, он отметил ее золотисто-карие глаза и мужские повадки. Ей было восемнадцать лет, она была всего на год старше его, а самое главное, говорила по-французски.
Случайное знакомство стало счастливым еще и потому, что Гала оказалась порывистой, живой, на редкость прямолинейной, и эти черты Эжен находил необычайно очаровательными. Когда она заявила, что лучше проведет время с простым садовником, чем с «мужчиной с претензиями», потому что таких терпеть не может, и добавила, что «не собирается мириться ни с какой глупостью», он восхитился ее решительностью. А когда она прочла только что написанные Эженом стихи, прошила его своим необыкновенным, пронзительным взглядом и уверенно заявила, что он станет великим писателем, юный поэт сделался совершенно счастлив.
Случайный фотоснимок, запечатлевший их встречу, красноречиво говорит об их отношениях. Эжен будто знал, что их будут фотографировать. Он был одет как истинный денди. Отлично скроенный твидовый жакет с большим мягким бархатным галстуком-бабочкой, волосы, уложенные на прямой пробор а-ля Оскар Уайльд. При вспышке камеры он притворно зажмурился. А вот Гала, очень серьезная, даже чуть недовольная, получилась с полуоткрытым ртом, будто что-то приказывает; сидя на подлокотнике кресла-качалки, она склонилась над Эженом, словно хочет его защитить. На ней свитер ручной вязки с высоким воротником. Маникюр ее безупречен.
Гала и Эжен стали неразлучны. Освободившись от еженедельных тщательных плановых осмотров, измерений температуры, рентгеновских обследований, ледяных душей, они рука об руку прогуливались по заснеженным окрестностям, бродили в туманных скалах, искали вороньи гнезда в высоких елях, которые росли по берегам скованных льдом озер у подножья горы Гюнтер.
В послеобеденное время они нежились на приставленных друг к другу шезлонгах в застекленном солярии, потягивали лимонад, ловили зимний загар, перешептывались, и время, казалось, то бежало, то еле тащилось. У них появился свой словарь: когда что-то волновало или радовало, они говорили «хи-хи-хи». В тихий час, когда все пациенты должны были соблюдать режим молчания, чтобы дать покой бронхам, Гала и Эжен тайком обменивались записками. По вечерам в столовой их ждали шампанское Piper-Heidsieck, фортепьянная музыка и пламя свечей.
Как-то раз во время отдыха Гала набросала рисунок, а Эжен заинтересовался и спросил ее, что он значит. Это был сделанный фиолетовым карандашом, в стиле кубизма, профиль молодого человека, очень похожего на Эжена, прикрепленный к загадочному слову «триангулизм»[29]. Ниже Гала аккуратным почерком вывела: «Портрет молодого человека. Семнадцатилетний поэт». Когда Эжен тихо спросил: «Кто это?» – она шепнула в ответ: «Сегодня вечером ты со мной ужинаешь». «Слушаюсь и повинуюсь», – просиял он.
В поэме в прозе «Разделенные ночи», посвященной Гала через двадцать лет после ее ухода к Сальвадору Дали, Элюар написал, как ему хочется, чтобы их все еще радовал тот волшебный вечер:
Почему не могу я, как прежде, во времена моей молодости, объявить, что я ученик твой, почему не могу я, как прежде, согласиться с тобою, что нож и предмет, рассекаемый им, между собою согласны. Фортепьяно и тишина, горизонт и равнина[30].
Гала, превосходя Эжена и в образованности, и в светскости, была добрым и щедрым наставником. Она охотно рассказывала о том, что знала в современной литературе, о горячо любимых русских символистах. Особенно ей нравились критик и прозаик Андрей Белый и его друг, поэт Александр Блок, которые любили одну женщину и которых любила она сама, потому что и тот и другой напоминали ей о родной стране. По стихотворениям из привезенных с собой сборников она увлеченно разъясняла Эжену тонкости французской поэзии. Когда речь заходила о том, что творится в мире, Гала признавалась, что очень боится, как бы допотопная система взглядов и убеждений правящих классов не привела к катастрофе. В разваливавшихся восточноевропейских империях становилось все неспокойнее, а система баланса сил[31], созданная Меттернихом, явно давала сбой. Война была неминуема. Эжен утешал Гала насмешливыми стихами:
Не в силах на путь неизведанный ступить,
Старушка Человечность готова была сгинуть[32].
Гала влюбилась не на шутку. «Если я все время проводила с тобой, – писала она в одном из страстных писем, которыми пара обменивалась и два года спустя, – так это потому, что была уверена, что с тобой – ведь я люблю тебя – все чисто, красиво и правильно».
