Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 161
Каким большим счастьем наполнила меня эта полная тайн поездка в Ветлугу и Одоевское! Может, и я совершил паломничество к святым местам, чтобы не отупеть, очиститься прикосновением к детству.
Недавно я прочел в газете о том, что гипертонию хорошо лечить воспоминаниями о тех днях или хотя бы часах, когда ты был наиболее здоров и счастлив.
Варвары завоевали Римскую империю, но сверх того они, варвары, впрочем не без участия самих римлян, разрушили многие ее сооружения, уничтожили многие ценности. И, может быть, именно по этой причине, вследствие этого разрушения современные итальянцы так не похожи на древних римлян.
Таинствен и прекрасен внутренний мир человека. Но мы еще, к сожалению, не научились вслушиваться и вглядываться в него.
Я сейчас возвращаюсь к судьбе семейства Красавицких и авось дойду до того места, где станет ясно, почему я назвал эту часть своих воспоминаний «Маленькая звездочка за моим окном».
Продолжение главы «3 марта 1935 года»
Петр Матвеевич Красавицкий, блестящий петербургский доктор, сделался сельским лекарем и видной фигурой в округе. Природа залечила его душевные раны, и он в благодарность ей стал сверх своих врачебных дел изучать лесоводство. На своем участке он насадил кедры, серебристые ели и другие по тем краям диковинные деревья. Кстати, часть кедров сохранилась и доныне. И на этом поприще он проявил талант, даже написал несколько книг о лесном деле. Жена его Лиза помогала крестьянам в несчастных случаях, занималась своими работами по усадьбе и уходом за детьми. Но прежнее глупое недоброжелательство родственников висело роком над семьей Красавицких.
Снова удар. Двенадцатилетний мальчик Володя тяжело заболел: полиомиелит, парализованные конечности — обе руки и обе ноги неподвижны. Горе! Отчаяние! Было предпринято, что в человеческих силах. Били во все колокола, возили мальчика ко всем светилам, на все воды. Сражались долго, упорно, неотступно, но у злобной болезни удалось вырвать из зубов только ограниченное движение ног и частичную подвижность правой руки. Таким я и застал Володю, когда впервые вошел в бывшую келью Зачатьевского монастыря — тесное жилье семьи Красавицких. Но тогда я не заметил следов этой беды. Позднее, когда мы с ним стали часто видеться, подружились, я не без удивления узнал, какой Володя умный, начитанный, как много иностранных языков знает, как интересно судит о жизни, как бывает весел, как часто посещает консерваторию, как замечательно плавает. Но передвигается еле — еле и, когда надевает пиджак или пальто, помогает себе зубами, а левую руку, висящую вдоль его крупного тела плетью, с трудом впихивает правой рукой в левый карман, чтобы не болталась. Большая в нем сила духа!
В 1929 году по ряду причин, о которых сейчас не время писать, семья покинула хутор и оказалась в Москве.
В ту пору, когда я впервые увидел Петра Матвеевича, он был тоже болен. Мне запомнились его взлохмаченная голова, крошки в бороде, выцветшие глаза, в которых тлело безумие. Нет, это не было настоящее сумасшествие, Петр Матвеевич клинически был нормален. Во взгляде его светились какая‑то сгорающая гордость, непокорность, вызов всему и решительность. И дома к нему относились уже как к неисправимому чудаку.
Сглазили счастье тети Лизы… Крошечная комнатенка, в которой нечем дышать, больной сын, за которым надо ухаживать, как за малым ребенком (тетя Лиза боялась смерти только по одной причине: кто же тогда будет ходить за Володей?), полубезумный муж и еще трое детей, как говорится, мал мала меньше и с очень нелегкими характерами. И бедность. Вот все ее счастье. И во всей этой достоевщине лицо тети Лизы всегда было светлым, взгляд оставался доброжелательным, слово — приветливым. Никогда ни на что не жаловалась, всегда всем помогала. За двадцать три года житья бок о бок я не только никогда не видел ее злой, но даже рассерженной. Она переносила беды, не сгибая головы, никого не кляня, никому не кланяясь. И, конечно, работала. Последние годы — диетсестрой в больнице.
Господи Боже мой, как я ненавижу людей, особенно молодых, ноющих по самому пустому поводу: не то платье мама купила, не те туфли…
Отрекомендовавшись тете Лизе, я рассказал о своем бездомстве. Со спокойным участием тетя Лиза выслушала меня и сказала: «Пойдем, Витя, поспрошаем соседей, может быть, кто‑нибудь сдаст угол». И мы пошли по комнатам длинных коридоров корпуса номер 7.
— А вы зайдите в тринадцатую квартиру к Пелагее Ивановне Федотовой. По — моему, она собиралась сдавать угол, — сказал кто- то из бесчисленных жильцов. — Она в четвертой комнате.
Мы вошли в тринадцатую квартиру, состоявшую из двенадцати отдельных комнат — келий, нашли номер четыре. Постучали.
— Войдите, — послышался несколько величественный приятный пожилой голос.
Мы вошли…
— Да, я могу сдать вам комнату. — Пелагея Ивановна не сказала «угол». — Но у меня нет кровати, и вы можете спать только на этом сундуке. Он короткий, но есть табуретка. Я буду давать вам ее на ночь, и вы будете ставить ее себе в ноги. Кроме того, условие: в комнате не курить и товарищей сюда не водить. — Не знаю, кого она имела в виду, говоря это. Может быть, девушек. — Плата сорок рублей.
Я немедленно согласился на все совершенно не жесткие для меня условия. Кроме… В уме мелькнул расчет. Стипендия моя сорок пять рублей. Значит, на житье мне останется пятерка. Ничего, как‑нибудь все образуется. Стараясь казаться спокойным, не выдавая бьющей через край радости, я произнес: «Согласен».
И 3 марта 1935 года я принес свой фанерный чемоданчик в эту комнату. Она была несколько меньше, чем комната тети Лизы, — 10,7 квадратных метра. В ней был маленький столик. Он сейчас у меня на даче под Москвой, и я очень люблю его и даже иногда поглаживаю рукой. Кстати сказать, точно такой же столик я видел под Ленинградом в Сарае — музее Ленина. Там Ленин скрывался, и там стоит точь — в-точь такой столик. Видимо, они производились в конце девятнадцатого или начале двадцатого века в какой‑то степени серийно. У меня также есть металлический с позолоченной ручкой (правда, позолота уже порядком стерлась) нож для разрезания бумаги, который мне достался от отца, — безусловно, родной брат того ножа, который лежит на письменном столе Чехова в его доме в Ялте. Я не Чехов, но нож для разрезания бумаги — как у Чехова. Уже приятно!
Кроме столика, железной кровати Пелагеи Ивановны, упомянутого мною сундука, стула и табуретки, другой мебели в комнате не имелось. Стены когда‑то были выкрашены ядовито — зеленой краской, будто их спрыснули купоросом. Краска облезла и расползлась разводами, а кроме того, в комнате было множество клопов и Пелагея Ивановна давила их на стене пальцами; от этого получалось что‑то вроде абстрактной живописи, хотя все было конкретным. Клопы эти ночью залезали мне в уши и щекотали, но вскоре я перехитрил их — стал затыкать на ночь уши ватой. Единственное окно выходило в Молочный переулок. Хорошо просматривался просторный двор противоположного дома, где всегда что- то происходило — то игра в домино, то драка. Да, я забыл о том, что в комнате стоял еще манекен. Пелагея Ивановна когда‑то немного шила, и манекен остался от тех времен. Он был совершенно ненужной вещью и стоял отдельно от всего, как инородное тело. Но мне он не мешал; наоборот, будоражил фантазию, в нем было что‑то инфернальное.
Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 161
