Ознакомительная версия. Доступно 37 страниц из 244
Это была собачья старость...
(Там же. Стр. 126)
Другой краской, посредством которой Солженицын, как ему это, видимо, представляется, ещё больше приближается к решению поставленной им перед собой художественной задачи, становится неистребимый кавзказский (грузинский) акцент вождя.
Акцент – любой: украинский, грузинский, немецкий, – это, вообще-то, самый легкий способ индивидуализировать речь персонажа. И пользуются им с самыми разными целями. Чаще для того, чтобы придать персонажу комические черты, высмеять или даже разоблачить его. Но нередко – и с противоположной целью: чтобы сделать изображаемую фигуру привлекательной, не лишенной некоторого своеобразного обаяния.
Именно с этой целью легкий грузинский акцент эксплуатировал, изображая вождя, знаменитый сталинский «двойник» Михаил Геловани. И Сталин не возражал. Ему, вероятно, это даже нравилось. До тех пор, пока его не сыграл, обойдясь без всякого акцента, Алексей Денисович Дикий.
Рассказывали, что Сталин не только принял, одобрил и поощрил его смелое актерское решение, но даже удостоил аудиенции.
Был накрыт маленький столик, на котором утвердилась бутылка хорошего конька и скромная закуска. Как рассказывали, совсем скромная: лимон, ещё какие-то мелочи.
Чокнулись, выпили, закусили.
Сталин сказал:
– Как вам удалось так замечательно меня сыграть? Ведь мы с вами до сегодняшнего дня ни разу не встречались.
– А я играл не вас, – будто бы ответил Алексей Денисович.
– ???
– Я играл представление народа о вожде.
И Сталину такой ответ будто бы очень понравился.
История эта «пошла в народ», разумеется, со слов Дикого, и не исключено, что, рассказывая о своей встрече с вождем, Алексей Денисович кое-что и приукрасил. А может быть, это – легенда, миф. Может быть, ничего такого вовсе даже и не было.
Но скорее всего – было. Уж очень это похоже на Сталина. На его отношение к «образу вождя»:
...
Приемный сын Сталина, Артем Сергеев, вспоминал, что вождь сердился на своего родного сына Василия, так как тот использовал его фамилию.
– Но я тоже Сталин, – говорил Василий.
– Нет, ты не Сталин, – гневно возразил его отец. – Ты не Сталин, и я не Сталин. Сталин – это советская власть! Сталин – это то, что пишут о нем в газетах и каким его изображают на портретах. Это не ты, и даже не я!
(Симон Себаг Монтефиоре. Сталин. Двор Красного монарха. М. 2005. Стр. 15)
Как бы то ни было, Дикого Сталин обласкал. За созданный им небанальный «образ вождя» не только наградил его двумя Сталинскими премиями, но даже на время заменил им своего любимца Геловани.
Это объяснить совсем уже легко.
«Мы, русские люди старшего поколения, – сказал Сталин в день победы над Японией, – сорок лет ждали этого дня». И в самой тональности этой реплики чувствуется, что ему нравилось не только сознавать себя, но и выглядеть в глазах народа не нацменом каким-нибудь, а именно вот таким «русским человеком старшего поколения».
Все это, впрочем, не помешало ему вскоре буркнуть про Дикого, что «с таким брюхом нельзя играть вождя», и вернуть на роль своего неизменного «двойника» все того же Геловани с его грузинским акцентом.
Все это я к тому, что использование и даже эксплуатация национального акцента как некой выразительной художественной краски – не только в кино и театре, но и в художественной прозе – вещь вполне законная. Весь вопрос в том, как ею, этой художественной краской, пользоваться.
Взять, скажем, знаменитую реплику Сталина об Ахматовой.
Узнав о её встрече с Исайей Берлином, вождь будто бы сказал:
– Оказывается, наша монахиня принимает у себя иностранных шпионов.
Вставляя её в художественную ткань своего повествования, писатель может воспроизвести её по-разному. Скажем, вот так, как я тут сейчас её записал. А может при этом, чтобы придать ей большую характерность, подчеркнуть в ней грузинский акцент, с которым она была произнесена. Для этого довольно в одном только её слове изменить всего лишь одну букву: вместо «монахиня» написать – «монахыня».
А можно и всю фразу записать, скажем, так:
– Аказываэтся наша манахыня прынымаэт у сэбя инастранных шьпиёнов.
Можно, конечно. Но каждый мало-мальски профессиональный литератор по этому пути не пойдет, понимая, что путь этот в самой своей основе – антихудожественный .
Солженицын, пренебрегая азбукой художественного вкуса и такта, без колебаний вступает именно на этот путь.
Сталин у него разговаривает так:
...
– А шьто ты придпринимайшь па линии безопасности партийных кадров?
(Александр Солженицын. В круге первом. М. 2006. Стр. 118)
...
– Слюшай, – спросил он в раздумьи, – а шьто? Дэла по террору идут? Нэ прекращаются?..
(Там же. Стр. 119)
...
– Харашё, харашё... Значит, ты считайшь – нэдовольные ещё есть в народе?
(Там же. Стр. 119)
...
– Ты праваславный?.. А ну, пэрэкрестысь! Умейшь?.. Маладэц!
(Там же. Стр. 125)
...
– Ёсь Сарионыч! Вы сегодня на полтретьего Абакумову назначали. Будете принимать? Нет?..
– Пасмотрым, – устало ответил Сталин и моргнул. – Нэ знаю...
(Там же. Стр. 91)
...
– Зачэм мне эти передатчики? Квартырных варов ловить?
(Там же. Стр. 48)
...
– Ладна... Ыды пока, Саша...
(Там же. Стр. 92)
Тут коробит не столько даже вопиющее дурновкусие этих речевых характеристик, сколько исходящий от них густой аромат ксенофобии. Чувствуется, что автору тут важно не просто унизить Сталина, не только ещё ниже «опустить» его, но и наглядно продемонстрировать его нерусскость , жирно подчеркнуть, что он, Сталин, – нацмен, чечмек, «Гуталин», как его называли в народе.
К теме солженицынской ксенофобии мне ещё не раз придется обращаться. Пока же хочу отметить только одно: не Сталина я тут защищаю, а – достоинство литературы .
Есть предел, ниже которого художник, давая волю самым низменным своим чувствам, не должен опускаться.
* * *
Чуть ли не при первой же своей встрече с Солженицыным К. И. Чуковский сказал ему:
– Вам теперь не о чем беспокоиться. Ведь вы уже прочно заняли в русской литературе второе место после Толстого.
Александр Исаевич принял это как должное. Он и сам мерил себя этой мерой. Но, сознавая себя вторым после Толстого (а может быть, даже и не «после», а где-то с ним рядом), он не мог не думать о том, что должен быть равен Толстому и в его умении проникать в душу любого из своих героев, в самые тайные глубины его психики.
Ознакомительная версия. Доступно 37 страниц из 244
