class="p1">Спорить на этот счет с Солженицыным невозможно, ибо невозможно разделить его основных посылок и о современной, и о древней России – времен Ивана Калиты или Ивана Грозного. К сожалению или к счастью, но невозможно существенным образом изменить те формы и установления национальной жизни, которые складывались в течение столетий. Россия складывалась в последние пять веков не по типу европейских государств-наций – Германии, Италии, Испании, Франции, Польши, где и возникли в XIX–XX веках наиболее радикальные националистические идеологии. Россия как государство не формировалась и по типу «плавильного котла», подобно Соединенным Штатам, где и сегодня идет «переплавка» десятков наций и религий в некое единое образование. Россия складывалась не просто как «сплетенье», но в идеале как «симфония» наций и народов, симфония, в которой русский голос звучит громче, но не заглушает Другие голоса. Для поддержания меньших наций в России одной лишь культурной автономии оказалось недостаточно, и это вызвало необходимость разных форм государственной автономии.
Это не просто «изобретение» Ленина. Во времена Ельцина число и разнообразие таких автономий возросло. Да, конечно, те формы Союза республик, которые появились на территории бывшей Российской Империи в 1922 году, облегчили распад СССР в 1991 году. Но они позволили избежать взаимной вражды между наиболее крупными национальными образованиями на постсоветском пространстве, образовавшими новый союз – Союз независимых государств (СНГ). Как можно выделить из этого сплетенья или симфонии наций одну лишь русскую нацию?
Крайнее неодобрение вызывают у Солженицына все крупные российские города. И дело не только в их размерах, в неприличной высоте зданий, в шуме транспорта, в искусственности их комфорта. Эти города уже не могут быть центрами национальной жизни, они смешали все религии и все нации. Именно города стали в России местом жизни «безстатусных» народов – евреев, поляков, греков, а после распада СССР и армян, азербайджанцев, грузин, выходцев из Средней Азии, из Молдавии, даже китайцев, корейцев и вьетнамцев.
Но что нужно делать в России, чтобы сберечь и спасти русскую национальную жизнь и русский дух? По мнению Солженицына, главный путь к этому – это путь самоограничения и изоляции. Как семья, в которой произошло большое несчастье или позор, старается на некоторое время уединиться от всех и переработать свое горе в себе, так надо и русскому народу побыть в основном с собою, без соседей и гостей. Русский народ должен сосредоточиться на задачах внутренних: на лечении души, на воспитании детей и на устройстве собственного дома. Россия должна поэтому укрепить и усилить свою изоляцию не только от стран Запада, но и от стран Востока. А для России Востоком являются сегодня многонациональные Кавказ и Средняя Азия. Поэтому Россия должна уйти из Закавказья, она должна убрать свои войска из Таджикистана, не вмешиваться в «чуждые нам междуусобицы» и не создавать никаких оборонительных союзов с этими странами, такие союзы «слишком отяготительны».
Россия должна брать пример с Японии, которая строго оберегает от всякого вмешательства свою национальную жизнь и свою цивилизацию. О Японии и ее склонности к самоизоляции Солженицын пишет с большим уважением. Россия, по его мнению, обидела Японию в 1945 году и должна ныне отдать ей безоговорочно Курильские острова. «Тут непростительная упорная тупость наших властей с Южными Курилами. Беспечно отдав десяток обширных русских областей Украине и Казахстану, они с несравненной лжепатриотической цепкостью и гордостью отказываются вернуть Японии острова, которые никогда не принадлежали России, и на которые до революции она никогда не претендовала»[197]. Это весьма спорный тезис, ибо до 1870 года Курильские острова не принадлежали и Японии, и решение всей этой проблемы не может быть столь простым, как думает Солженицын.
Беспокоят Солженицына и отношения России с громадным Китаем. Как удержать Сибирь и все восточные земли России от их «мирного освоения» Китаем? Как сохранить за русским народом еще не освоенный русский Северо-Восток, «чья пустынность уже нетерпима становится для соседей по нынешней плотности земной жизни»? И здесь Солженицын снова возвращается к своей любимой мысли еще из «письма вождям» – надо сделать Сибирь центром национальных усилий и центром национальной жизни России, разом решив все те национальные проблемы, которые уже невозможно решить ни в многонациональной Москве, ни в чуждом для российского духа Санкт-Петербурге. «Нашей правящей олигархии, утонувшей во внутренних интригах, ничтожных расчетах и жадном обогащении, хоть когда-нибудь оторваться бы и поднять глаза на эти Божьи просторы несказанной красоты, души и богатств, которые по несчастному року, но лишь на отмеренный срок, достались в ее вредительное владение»[198].
Еще в начале 70-х годов в сборнике «Из-под глыб» Солженицын написал своеобразное поэтическое эссе о российском Северо-Востоке, который включает весь Север Европейской России, всю Сибирь и весь Дальний Восток, особенно «выше магистрали»: и бесконечные просторы тайги, и тундру, и вечную мерзлоту Колымы, Камчатки, Чукотки, Таймыра и Ямала. Северо-Восток, по Солженицыну, это «тот ветер, в котором вся судьба России», это тот вектор, который давно указан России для ее естественного движения и развития, но не угадан Петром и заброшен позднее. «Русский Северо-Восток это наш дом, который сохранен нам историей, неизгаженный и просторный дом, и мы должны Целомудренно уйти в свой дом, пока мы в таком беспорядке и потерянности». «Мы Россия, – восклицает Солженицын, – Северо-Восток планеты и наш океан Ледовитый, а не Индийский. Наших рук, наших жертв, нашего усердия, нашей любви ждут эти неохватные пространства, безрассудно покинутые на четыре века в бесплодном прозябании. Северо-Восток – ключ к решению многих якобы запутанных русских проблем. Не жадничать на земли, не свойственные нам, русским, или где мы не составляем большинство, но обратить наши силы, но воодушевить нашу молодость к Северо-Востоку. Его пространства дают нам место исправить все нелепости в построении городов, промышленности, электростанций, дорог. Его холодные, местами мерзлые пространства еще далеко не готовы к земледелию, потребуют необъятных вкладов энергии, но сами же недра Северо-Востока и таят эту энергию, пока мы ее не разбазарили. Это путь самоограничения, это выбор вглубь, а не вширь, внутрь, а не вовне; все развитие свое национальное, общественное, воспитательное, семейное и личное развитие граждан Россия направит здесь к расцвету внутреннему, а не внешнему. Это не значит, что мы закроемся в себе уже навек. То не соответствовало бы общительному русскому характеру. Когда мы выздоровеем и устроим свой дом, мы, несомненно, еще сумеем и захотим помочь народам бедным и отсталым»[199]. Идти на Север русские должны до самого Ледовитого океана. Да, здесь живут уже чукчи, ненцы и другие небольшие народы. Но Солженицын специально подчеркивает, что всех народов Севера по переписи 128 тысяч человек, и они редкой цепочкой разбросаны по огромным пространствам. Поэтому освоением Севера мы, русские, их не тесним.
Нет смысла спорить здесь с Солженицыным, доказывая ему, что именно в XX веке и особенно в советское время на Северо-Востоке и в освоении Ледовитого океана было сделано больше, чем в предыдущие 400 лет. Но можно ли было сделать здесь еще больше, да еще без железных дорог и городов? Да и как жить здесь с дефицитом простого солнечного света? Кто согласится с мотивировками и сроками, которые предлагает писатель? Северо-Восток России – это работа на столетия, а Солженицын еще в 1973 году говорил о предельных сроках в 25–30 лет, пугая нас заселением сибирской тайги другими народами. Русские религиозные философы начала XX века тоже много говорили и писали о русском Севере. Но они имели в виду земли архангельские и вологодские, новгородские и вятские, мурманские и карельские, где русские жили и 600 лет назад, не зная татарского ига.
Солженицын признавал в своих литературных дневниках, что не слишком много читал и не слишком хорошо знает работы русских религиозных мыслителей. Однако сам способ и логика рассуждений, основанных не на реальных фактах, а на иррациональных предположениях и националистических фантазиях, приводят к удивительным совпадениям в выводах и предложениях А. И. Солженицына и тех русских религиозных философов, которые писали о пути и предназначении России не в конце XIX века, а в 30-е годы XX века. Многие из этих мыслителей думали тогда о скором, по их мнению, падении Советской власти. В российской патриотической печати часто цитируют на этот счет Ивана Ильина (1882–1954), который писал, имея в виду и старую Россию, и отчасти Советский Союз: «Россия это не случайное нагромождение территорий и племен и не искусственно слаженный “механизм” областей, но живой, исторически выросший и культурно оправдавшийся организм, не подлежащий произвольному расчленению. Этот организм есть географическое единство, части которого связаны хозяйственным взаимопитанием; этот организм есть духовное, языковое и культурное единство, исторически связавшее русский народ с его братьями духовным взаимопитанием; он есть государственное и стратегическое единство, доказавшее миру свою волю и способность к самообороне; он есть сущий оплот европейско-азиатского, а потому и вселенского мира и равновесия»[200].
С таким пониманием или с таким определением России после событий 1991 года можно согласиться лишь отчасти. Как единый географический, хозяйственный
