и культурный организм Россия выдержала испытания последних 20 лет лишь в рамках Российской Федерации, а будущей судьбы СНГ мы пока не знаем. Иван Ильин по своим политическим взглядам был не только националистом, но и монархистом и, говоря о «братских народах», он имел в виду лишь народы православные. Так, выступая в начале 30-х годов в эмигрантских аудиториях с докладом «Творческая идея нашего будущего», Ильин говорил, что созданию крепкого русского национального характера, который мог бы устоять перед соблазнами большевиков, мешали не только бесконечные войны России и вызванный этими войнами крепостной уклад, но и «разноименная толща малых, преимущественно азиатских народностей». «Этот предел, – заявлял Ильин, – мы должны в ближайшие 50 лет преодолеть и перешагнуть». Размышляя о путях создания нового национального русского государства после падения власти большевиков, И. Ильин писал о необходимости для этого национального и православного духовного воспитания. «Русская душа должна приобрести уклад волевой, достойный и царственный». Русские люди могут победить только «соборным усилием, огромным и длительным напряжением веры, воли и политической мудрости», и этот порыв должен начаться «от меньшинства, которое должно сплотиться под руководством единоличного вождя». Демократия – это не русский путь, ибо «слишком много препятствий и отрицательных факторов надо преодолеть»[201].
Немало точек соприкосновения можно найти в размышлениях об идеальном русском государстве у Солженицына и такого известного православного философа и богослова, как Павел Флоренский (1882–1937). Уже находясь в тюрьме на Соловках, незадолго до гибели, П. Флоренский написал, с согласия или даже по требованию следствия, большую работу с изложением своих взглядов на будущее, государственное устройство России. В этой рукописи, к счастью, сохранившейся, можно было прочесть, что в основе внутренней политики будущего русского государства «должен лежать принципиальный запрет каких бы то ни было партий. Оппозиционные партии тормозят деятельность государства, партии же, изъявляющие особо нарочитую преданность, не только излишни, но и разлагают государственный строй». Верховному правительству идеального русского государства нужны только собрания советников разного типа, но при том условии, что их состав устанавливается каждый раз особым актом.
«Обсуждаемое государство, – писал Флоренский, – представляется крепким изнутри, могущественным вовне и замкнутым в себе целым, не нуждающемся во внешнем мире и по возможности не вмешивающимся в него, но живущим своею полною и богатою жизнью». Новой Россией, по Флоренскому, должны править мудрые люди, и это должна быть диктатура. Всякое демократическое представительство вредно, это обман и политиканство. Страна должна составлять единую, нераздробленную и нерассеянную волю, речь не может идти о восстановлении дореволюционной монархии. Оно может быть создано лишь в том случае, «если выдающаяся личность возьмет на себя бремя и ответственность власти и поведет страну так, чтобы обеспечить каждому необходимую политическую, культурную и экономическую работу над порученным ему участком»[202]. Эта картина будущей России по Флоренскому очень похожа и на диктатуру Сталина в Советском Союзе, и на диктатуру аятоллы Хомейни в Иране в конце 70-х – начале 80-х годов, и на идеальное государство по Солженицыну, где все главные вопросы должны решаться «не по большинству голосов, а по правоте доводов». Но кто и как определит эту правоту?
Конечно, не все русские мыслители думали так, как Флоренский или Ильин. Авторитетный русский мыслитель Георгий Федотов (1886–1951) писал в 1929 году в эмигрантском журнале «Вестник РСХД», что будущую Россию соединит не религия, а культура, и прежде всего русская культура. «Многоплеменность и многозвучность России не умаляла, а повышала ее славу. Россия – не нация, но целый мир. Не разрешив своего призвания, сверхнационального, материкового, она погибнет как Россия. Здесь верования не соединяют, а разъединяют нас. Недуховным притяжением для народов была и останется русская культура. Через нее они приобщаются к мировой цивилизации»[203]. Сходные мысли высказывал в эмиграции и Николай Бердяев (1874–1948). Солженицын же не видит возможности спасения России и русских как нации без нравственного руководства народом и государством со стороны православной религии и Церкви.
Российская история по Солженицыну
Нет необходимости доказывать, что и сегодня история продолжает оставаться полем достаточно жесткой политической и идеологической борьбы, и объективному рассмотрению событий нашего «непредсказуемого прошлого» мешает множество искусственных и ложных конструкций.
У большевиков была, как известно, своя концепция российской истории, в которой главное внимание уделялось тем лицам и событиям, которые прямо или косвенно содействовали революционному движению и прогрессу в его марксистском понимании. Нам много говорили в школе о Степане Разине и Емельяне Пугачеве, но мы ничего не знали о Сергии Радонежском или Ниле Сорском. Писатель Солженицын тоже создает свою собственную концепцию истории России, не слишком заботясь об убедительности своих толкований и надежности источников.
В основе концепции Солженицына лежит идеализация древней и средневековой Руси. Такая идеализация древности свойственна многим народам. Еще в литературе античного Рима можно было найти описание «золотого века», когда люди жили в полном согласии с природой в лесах и пещерах, добывая пропитание сбором плодов и ягод, охотой и рыболовством. У них не было ни рабов, ни господ. Для Солженицына таким «золотым веком» было время от конца XII и до конца XVI века, когда православие «находилось в своей высокой жизненной силе и держало дух русского народа более полутысячи лет»[204]. Да, конечно, это было время татарского ига, кровавых княжеских усобиц, эпидемий чумы и холеры, террора Ивана Грозного, перечислять все эти беды, страдания и испытания можно долго. И тем не менее, по Солженицыну, «Россия до XVI века была могучей и избывающей здоровьем». Это могущество и здоровье страны и народа держали не князья и не московские великие бояре, даже не церковная иерархия, а такие праведники, как Сергий Радонежский и Нил Сорский, которых народ и войско чтили больше, чем царей и митрополитов. «Самодержцы прошлых религиозных веков, – утверждал Солженицын, – при видимой неограниченности власти ощущали свою ответственность перед Богом и собственной совестью»[205]. «И террор Ивана Грозного ни по охвату, ни тем более по методичности не разлился до сталинского во многом из-за покаянного опамятования царя»[206].
Благополучие России рухнуло в XVII веке, и не столько из-за 40-летней Смуты с ее самозванцами и польским нашествием, сколько позже – вследствие церковного раскола, когда из-за бездушных реформ Никона началось вытравление и подавление русского национального духа, «началось выветривание покаяния, высушивание этой способности нашей. За чудовищную расправу со старообрядцами – кострами, щипцами, крюками и подземельями, еще два с половиной века продолженную бессмысленным подавлением двенадцати миллионов безответных безоружных соотечественников, разгоном их во все необжитые края и даже за края своей земли, – за тот грех господствующая церковь никогда не произнесла покаяния. И это не могло не лечь валуном на все русское будущее»[207]. Это было написано Солженицыным в 1974 году. Но и через 20 лет, в 1994 году, писатель утверждал, что Россию погубили «три великих и болезненных Смуты – Семнадцатого века, Семнадцатого года и нынешняя – ведь они не могут быть случайностью. Какие-то коренные государственные и духовные пороки привели к ним»[208], в результате чего Россия и ее народ целых четыреста лет растрачивали свои силы на ненужные и чуждые цели.
Солженицын ничего не поясняет своим читателям насчет причин и мотивов Раскола, который был порожден не спорами о догматах или об устройстве Церкви, а деталями в обрядах и разночтениями в переписанных от руки монастырских книгах. Но различия были здесь не только между греческой и московской традициями, но даже между бывшими Московским и Владимирским княжествами. Одинаковых обрядов требовало и объединение России с православной же Украиной. Феодальная раздробленность России заканчивалась, и расширение Московского царства требовало единого канона в церквях и монастырях. Нет поэтому никаких оснований утверждать, что именно старообрядцы представляли в России «истинное» православие. Солженицын явно преувеличивает и влияние Раскола на российскую историю, и влияние патриарха Никона, которого царь Алексей в конце концов сместил с поста патриарха. Очень сильно преувеличены Солженицыным и масштабы репрессий против старообрядцев. Да, по данным самых объективных историков, за сто лет гонений с 1666 по 1762 год десятки тысяч староверов погибли лютой смертью, а сотни тысяч были искалечены, лишены крова, умерли от лишений. Почти миллион бежали из страны или на ее окраины[209]. Но откуда взялась у Солженицына цифра в 12 миллионов человек, превышающая все население страны во времена царя Алексея?
После 1762 года преследования старообрядцев стали менее жестокими. К тому же и сами старообрядцы разделились на несколько сект и течений. К началу XX века в России насчитывалось около четырех миллионов старообрядцев, и их общины в Сибири, на Урале, в казачьих областях жили лучше православных общин в Центральной России. Многие крупные промышленники и купцы в России были старообрядцами.
Вокруг истории
