того, ежели верить летописи, было у него 300 наложниц в Вышегороде, 300 в нынешней Белогородке (близ Киева) и 200 в селе Берестове. Всякая прелестная жена и девица страшилась его любострастного взора: он презирал святость брачных союзов и невинности. Одним словом, Летописец называет его вторым Соломоном в женолюбии».
И далее: «К сему времени надлежит, кажется, отнести любопытный и трогательный случай, описанный в продолжении Несторовой летописи. Рогнеда, названная по ее горестям Гориславою, простила супругу убийство отца и братьев, но не могла простить измены в любви: ибо Великий Князь уже предпочитал ей других жен и выслал несчастную из дворца своего. В один день, когда Владимир, посетив ее жилище, уединенное на берегу Лыбеди — близ Киева, где в Несторово время было село Предславино, — заснул там крепким сном, она хотела ножом умертвить его. Князь проснулся и отвел удар. Напомнив жестокому смерть ближних своих и проливая слезы, отчаянная Рогнеда жаловалась, что он уже давно не любит ни ее, ни бедного младенца Изяслава. Владимир решился собственною рукою казнить преступницу; велел ей украситься брачною одеждою и, сидя на богатом ложе в светлой храмине, ждать смерти. Уже гневный супруг и судия вступил в сию храмину… Тогда юный Изяслав, наученный Рогнедою, подал ему меч обнаженный и сказал: „Ты не один, о родитель мой! Сын будет свидетелем“. Владимир, бросив меч на землю, ответствовал: „Кто знал, что ты здесь!” <..>…удалился, собрал бояр и требовал их совета. „Государь! — сказали они. — Прости виновную для сего младенца, и дай им в удел бывшую область отца ее“. Владимир согласился: построил новый город в нынешней Витебской губернии и, назвав его Изяславлем, отправил туда мать и сына».
Интересно, что любимицей Лили стала не гордая победительница — княгиня Ольга, а «знаменитая несчастием Рогнеда».
* * *
Перед смертью Федор Михайлович позвал к себе детей и просил Анну Григорьевну прочитать историю о блудном сыне. Любовь Федоровна рассказывает: «Дети, не забывайте никогда того, что только что слышали здесь, — сказал он нам слабым голосом. — Храните беззаветную веру в Господа и никогда не отчаивайтесь в его прощении. Я очень люблю вас, но моя любовь ничто в сравнении с бесконечною любовью Господа ко всем людям, созданным им. Если бы вам даже случилось в течение вашей жизни совершить преступление, то все-таки не теряйте надежды на Господа. Вы его дети; смиряйтесь перед ним, как перед вашим отцом, молите его о прощении, и он будет радоваться вашему раскаянию, как он радовался возвращению блудного сына».
И дальше она пишет о фантазии, которая пришла ей в голову после смерти отца: «Мне грезилось, что мой отец не умер, что он похоронен живым в летаргическом сне, что он скоро проснется в своем гробу, позовет на помощь кладбищенских сторожей и вернется домой. Я представляла себе нашу радость, наш смех, поцелуи, которыми мы обменяемся, и милые слова, которые скажем друг другу». И заканчивает такими словами: «Недаром я была дочерью писателя: потребность выдумывать сцены, жесты и слова жила во мне, и это детское творчество причиняло мне много счастья».
«Больные девушки»
Когда отец умер, Лиле исполнилось всего 12 лет. Ее первая книга, сборник новелл «Больные девушки», вышла в 1911 году, когда Лиля уже стала Любовью Федоровной и ей минуло 40 лет. Все эти годы она помогала матери, которая занималась литературным наследием отца. Позже они разъехались, и Любовь Федоровна стала жить самостоятельно.
Растущая слава отца порой доставляла ей неприятные минуты. Не случайно в романе «Адвокатка» мы находим такую сцену: «Я поморщилась, сообразив свою оплошность. Назвать свое имя значило вызвать поток восторженных нелепостей по поводу сочинений моего отца.
Так оно и случилось. Красивая русская оказалась пламенной поклонницей Достоевского. В миллион первый раз пришлось мне выслушать, как она, прочтя в „Преступлении и наказании” сцену убийства старухи-процентщицы, упала в истерике на пол, отдавив при этом ножку любимой собачки. Как после чтения „Бесов” у ней началась бессонница, продолжавшаяся несколько месяцев, так что пришлось посоветоваться с психиатром. Понизив голос, моя новая знакомая призналась мне, что Катерину Ивановну в „Братьях Карамазовых” Достоевский написал с нее, хотя, возможно, что в ранней юности она слегка напоминала Лизу Хохлакову.
Я уныло слушала, с благодарностью смотря на молчавшего Тима. По его несколько сконфуженному виду я причислила его к тем, весьма многочисленным в наше время, поклонникам Достоевского, которые не твердо помнят, какое именно из его произведений считается шедевром: „Обрыв“, „Накануне” или же „Смерть Ивана Ильича“».
Но еще меньше она любила признаваться, что пишет сама: «Скажите кому-нибудь в России, что вы — писательница, и ваша собеседница немедленно ответит восторженными восклицаниями:
— Ах, как это интересно! Счастливица! Я тоже всю жизнь мечтала писать романы. У меня в голове столько новых ярких идей! Вот только не знаю, как их выразить…
Иностранка восклицать не станет. Деловито попросит она вас объяснить ей цель вашей работы, тему вашего романа, характер вашей героини. Через несколько дней вы получите от нее письмо: „Я обдумала ваш роман и нахожу, что вам необходимо поговорить по этому поводу с Рёге X. Я писала ему, и он готов вас принять завтра в 872 часов вечера“. Или: „…мне кажется, вам для вашей книги следует прочесть сочинение Z. Обратите особенное внимание на главу XXI“».
* * *
Любовь Федоровна прекрасно понимала, что не сможет конкурировать с отцом «на его поле» — он уже икона русской интеллигенции и воплощение «загадочной русской души» для зарубежных читателей. И все же в романах Достоевского есть одна особенность, которую его поклонники не желали замечать: его героини, демонические, но страдающие, как Настасья Филипповна или Грушенька, или ангельские и тоже страдающие, как Сонечка Мармеладова, в отличие от героев, оторваны от реальности и почти фантастичны. Это скорее образы, порожденные мужской фантазией, чем живые женщины, каких не встречаешь на улицах, в магазинах, в конторах, в петербургских «углах» или дворянских особняках.
А Любовь Федоровна стала писать именно о живых женщинах, и не просто живых, больных — ио болезнях, которыми страдало современное общество. С первой «больной девушкой», Еленой Мильтопиус, Любовь Федоровна встречается в… психиатрической больнице. Это хорошо знакомая петербуржцам больница Святого великомученика Пантелеймона, находившаяся в дачном районе Удельное рядом с Удельным земледельческим училищем и прилегающим к нему парком. В наши дни она носит название Городская психиатрическая больница № 3 имени И.И. Скворцова-Степанова. «Больница находилась за городом и состояла из нескольких одноэтажных и двухэтажных домов, разбросанных среди соснового парка.
