прибавил нам спокойствия. Бедная женщина настолько запыхалась, что едва могла говорить. Однако через минуту она сказала нам, что вышла из моей спальни в министерстве, намереваясь пойти ко мне узнать, не нуждаюсь ли я в ее услугах, поскольку мой муж накануне ей говорил, что я останусь во дворце. Спускаясь по ступенькам террасы, она обнаружила там многочисленную толпу подонков. Один из них — он был с длинной бородой, и его знали как натурщика из Академии художеств — был занят тем, что отрезал голову только что убитого телохранителя. Проходя мимо решетки по улице Оранжери, она увидела, как подошел некий
господин в заляпанных грязью сапогах и с хлыстом в руке, — это был не кто иной, как герцог Орлеанский, которого она отлично знала, поскольку ей часто случалось его видеть. Вдобавок и те негодяи, что его окружали, выражали свою радость при виде его криками: «Да здравствует наш король Орлеанский!», в то время как он рукой подавал им знак замолчать. Добрая моя Маргарита добавила, что убежала оттуда, подумав, что ее белый фартук и чистое платье посреди этой толпы оборванцев могут обратить на нее внимание, причем ей пришлось переступить через тело гвардейца, упавшего поперек калитки в решетке двора Принцев.
Она только успела закончить этот волнующий рассказ, как пришел мой муж. Он нам рассказал, что, как только увидел проникших в Королевский двор убийц, сразу побежал в расположение гвардии, стоявшей на плацу, чтобы подать сигнал сбора. От него мы также узнали, что королева смогла спастись, убежав в комнаты короля по малому переходу, устроенному под залой «Бычий глаз», — он служил для сообщения между ее спальней и спальней короля. Мой муж уговорил нас покинуть комнаты тетушки, по его мнению, расположенные слишком близко от комнат короля и королевы, и отправиться к госпоже де Симиан, которая нашла приют в доме у одной своей бывшей горничной неподалеку от Оранжереи. Господин аббат де Дамас пришел за нами и отвел нас туда. Я уходила в полном отчаянии, тревожась из-за всяческих опасностей, которые угрожали моему мужу. Ему пришлось приказать мне отправиться к этой женщине; он обещал держать меня в курсе того, что с ним будет происходить.
По прошествии двух часов, которые мне показались столетиями, он, верный своему слову, прислал ко мне своего лакея сообщить, что короля и королеву увозят в Париж и что министры, административные органы и Законодательное собрание покидают Версаль, а ему самому приказано остаться, чтобы не допустить разграбления дворца после отъезда короля; для этой цели ему оставили батальон швейцарцев, национальную гвардию Версаля, командующий которой господин д’Эстен к тому времени успел подать в отставку, и батальон национальной гвардии Парижа. Пока что он мне настрого запретил выходить из моего убежища. Я оставалась там одна несколько часов, поскольку тетушка отправилась к госпоже де Пуа, которая также уезжала в Париж, а моя золовка оставила меня, чтобы сходить за своими детьми и встретиться с мужем. Тот только что приехал из Энанкура и хотел, чтобы она тотчас же уезжала в деревню. Я думаю, что за всю мою жизнь, по крайней мере, до сих пор, мне не выпадало таких тяжелых часов, как в то утро. Крики «Смерть!», которыми я была разбужена, все еще отдавались у меня в ушах. Малейший шум заставлял меня вздрогнуть. Воображение мое тут же представляло мне все опасности, которым мог подвергаться мой муж. Даже моей служанки Маргариты не было со мной, чтобы придать мне храбрости. Она вернулась в министерство, чтобы помочь моим людям упаковать наши вещи, которые должны были отправиться в Париж в фургонах моего свекра.
Я ничего не знала о госпоже де Баланс, кроме того, что накануне вечером у нее начинались роды. Однако никакая опасность не должна была ей угрожать, потому что она жила в конюшнях Орлеанского дома, ливрея которого служила охранной грамотой. Но как она могла быть перепугана в такой момент! Мои предчувствия не обманывали меня. Один из телохранителей был убит прямо под окном ее комнаты, расположенной в низкой антресоли. Она была в таком потрясении, что схватки у нее прекратились, как будто она и не должна была родить. Она отправилась в Париж через Марли и лишь спустя три дня родила свою дочь Розамонду, которая потом стала в замужестве госпожой Жерар.
К 3 часам госпожа д’Энен вернулась за мной и сообщила, что печальный кортеж отбыл в Париж; перед экипажем короля убийцы несли насаженные на пики головы убитых ими телохранителей. Экипаж окружали национальные гвардейцы Парижа, сменившие свои шляпы и перевязи на взятые у телохранителей и швейцарцев; они шли вперемешку с женщинами и народом. Этот отвратительный маскарад медленно двигался до самого Тюильри, а следом ехали все экипажи, которые удалось достать для перевозки Национального собрания.
Садясь в экипаж, Людовик XVI сказал господину де Ла Тур дю Пену: «Вы остаетесь здесь хозяином. Постарайтесь спасти для меня мой бедный Версаль». Эти слова были для него приказом, которому он твердо решил следовать. Он держал совет с командиром оставленного ему батальона национальной гвардии Парижа — человеком весьма решительным и проявлявшим самую добрую волю… Это был Сантерр!
Я покинула свое убежище и вместе с тетушкой вернулась в министерство. В Версале уже царила страшная пустота. Во дворце не было слышно ничего, кроме звука закрываемых дверей, окон и ставен, которые не закрывались со времен Людовика XIV. Мой муж принимал все меры для обороны дворца, будучи убежден, что с наступлением ночи те чуждые и зловещие фигуры, которые мы видели слоняющимися по улицам и во дворах, пока еще открытых, соберутся вместе, чтобы предать дворец разграблению. Боясь за меня при ожидаемых им беспорядках, он потребовал, чтобы я уехала вместе с тетушкой.
Мы не хотели ехать в Париж, опасаясь, что там могут запереть ворота и я тогда окажусь отрезана от мужа и не смогу к нему вернуться. Мое желание было оставаться в Версале. С ним рядом мне было ничего не страшно. Но он беспокоился о роковых последствиях, которые могли бы иметь для меня во время беременности новые страхи, подобные тому, который я только что испытала. Мое присутствие, как он говорил, парализовало бы его усилия, которые его долг был приложить, чтобы оправдать доверие короля. В конце концов он меня уговорил ехать в Сен-Жермен и там ожидать развития событий в квартире господина де Лалли в замке. Эту квартиру, принадлежавшую моей семье, оставила ему со всей мебелью моя двоюродная бабка мадемуазель Диллон.
Мы с тетушкой поехали
