Каковы у Вас виды на операцию Зары? Как она себя чувствует?
Будьте здоровы и бодры,
Всегда Ваша Фрина
Дорогой мой друг!
Я просто вне себя от беспокойства – до сих пор не имею от тебя ни строчки. Не знаю, что и подумать. Неужели проклятая почта? Или что-нибудь, упаси Боже, случилось у вас? Об этом стараюсь не думать, но все равно все время думаю: что? с кем? с тобой? с Вилем? На почту хожу ежедневно, и все тот же милый мальчик мне с сочувствием отвечает: «Nein, shon nicht»[372].
Пишу тебе из Гамбурга, где читал лекции по Пушкину. Прочлось ничего. Смешно, но я уже потихоньку начинаю считать, сколько осталось до возвращения, – домой тянет, особенно «в минуты роковые», как сказал Тютчев. Работа не очень ладится – то той, то другой из нужных книг не хватает.
В июне Заре назначили операцию – боязно, как все пройдет. У нас холодная весна; не только дождь, но и снег порой. Зато в Гамбурге я насладился некоторым подобием белых ночей (вернее, еще не белых, а их предчувствия – того «балтийского», «ленинградского» освещения, которое я так люблю). В Мюнхене вечер сразу переходит в ночь.
Ну ладно, пишу тебе всякую ерунду, а что у тебя там – не знаю.
М<ожет> б<ыть>, тебе совсем не до белых ночей.
С беспокойством обнимаю тебя.
Твой Ю. Лотман
30. IV.89. Гамбург.
Р.S. М<ожет> б<ыть>, некоторые письма пропали, т<ак> к<ак> я писал: дом 20–24, а, кажется, надо 22–24? Можешь ли узнать на почте?
Мюнхен
Боже мой! Письма! Сразу два!!!
Словно солнце в душе выглянуло! Слава Богу! А то я уже чегочего не напередумал. Все-таки тяжко бросать письма в ящик, как в космическую черную дыру. Я получил письма от 11 и 15 апр<еля> (второе с пометой «№ 2»). Это первые письма, которые я получил. Пришли ли они одновременно, сказать трудно, т<ак> к<ак> до этого я ходил на почту каждый день, но 26–29.IV читал лекции в Гамбурге, там простудился (было солнечно и красиво, но ужасно холодно) и, приехав, проболел 5 дней. Только сегодня пошел опять на почту и сразу получил два. Спасибо. У тебя, бедненькой, болит голова, болят ноги. Грустно… А я с 15 мая по конец месяца снова в разъездах (Констанц, Бонн – лекции), так что снова без писем. Что я путал № дома, я и сам заметил, но ты удивляешься, что письма все равно доходят. А письма у нас умные: идут пешочком и неизвестно с кем под ручку, как говорила Анна Ахматова, но если уж решат дойти, то дойдут, хоть и совсем без адреса, подумаешь, дом спутал.
Марина тебя зовет насовсем. Не мучь себя – не решай, пусть все сделается само. А что до нас, то мы ведь всегда вместе, всегда и везде, а Бог даст, и у Марины повидаемся, как в Москве. Пускай жизнь сама решает свои задачи.
У Зары операция назначена на середину июля. Страшно.
Пиши, целую нежно.
Так из всех твоих подруг самая бодрая Леля Ч<ернявская>? Здорово и симпатично. Значит, не тому хорошо, кому хорошо, а кому Бог дал душевные силы.
Твой Ю.
5. V.89.
Пиши по Postlagernd[373], все равно я бываю в разъездах.
Домашний адрес – для телеграмм.
Все-таки как чудесно, что письма пришли. И день сегодня прекрасный. Апрель был отвратительный.
Дорогой Юрий Михайлович!
Неотступно думаю о Вас: что с операцией[374], как вы справляетесь? Как вообще все? И куда Вам писать (а я упорно пишу раз в неделю)? У нас бушует весна, поют соловьи. 4 дня были на даче, не разгибаясь, работали (это и мне самой смешно: зачем… Да не могу иначе.) Борюсь за квартиру Марины с завистниками и недоброхотами, вообще много нервничаю. Скорее бы за город на два месяца передохнуть (от себя-то?)…
Пожалуйста, пишите, не грустите, войдете в ритм. Лишь бы были здоровы Вы оба.
Ф.
6. V.89
<Мюнхен> 9.V.89.
Здравствуй, дорогой мой друг!
Сегодня получил твое третье письмо от 20/IV (на домашний адрес) с приснопамятной гостиницей «Украина»[375]. Вообще мы с тобой украинские патриоты. Сегодня 9.V, и я в Германии, и погода, как в 1945, – всю душу переворачивает. Боже, как быстро все пролетело, и как тогда казалось все ясно. А еще день, когда я вновь вошел в аудиторию филфака и все началось. (Помнишь «Жизель» и Уланову?[376]) Вот чудо – прошлое не проходит, оно все внутри вечно, как книга на полке. Стоит снять и открыть…
Завтра уезжаю читать лекции в Констанц – на самой швейцарской границе. Прости, что взбудоражил Марину, но уж очень волновался.
Ну, надо кончать. Обнимаю тебя.
Твой Юра
Юрочка, Юрочка, дорогой мой,
Слава Богу, что стали приходить мои письма и ты перестанешь беспокоиться. Я не виновата, правда. Как только пришло твое письмо с адресом – в тот же день написала и отправила на Кировской, что делаю всякий раз, чтоб быстрее дошло. И твои все письма дошли, несмотря на путаницу с № дома. Милый мой! Как мне важно каждое твое словечко, каждая строчка! Как глоток воздуха! Вот ведь нет тебя с середины февраля – три месяца. А кажется, что вечность прошла. <…> Здоровье мое поправилось: и голова не болит, и ноги пока «молчат». У меня «роман» (т. е. добрые отношения) с новым доктором – ортопедом, и он спасает меня уколами, правда, меня устрашающими и очень болезненными. Зато 2–3 месяца после них можно топать прежней походкой… Перед Канадой[377] пообследовалась у врачей – все в порядке, можно лететь. Марина ждет не дождется. Устала бедная девочка. Я становлюсь сентиментальной к старости и про себя думаю о ней в каких-то смешных для меня раньше категориях: «ее головка», «ее душенька» и т. д. Мне кажется, я ее недолюбила в детстве, воспитывая достаточно сурово. А сейчас только нежность заливает сердце при мысли о ней. Вот и рассуди: ни без тебя. Ни без нее. Да, да, Юрочка, мы навеки вместе, но все-таки, как я могу уехать?
Когда ты будешь здесь… Невозможно…
Боже мой! Когда письмо это дойдет, может быть, будет уже операция[378]. Так страшно за Вас обоих. Дай Бог, чтоб Зару спасли, дай Бог Вам обоим сил все вынести.
Милый мой, дорогой, любимый, будь здоров. Обнимаю тебя и нежно целую.
Твоя Фрина.
P.S. Почему в белые ночи в Гамбурге я не была с тобой? – я тоже так люблю этот свет – предчувствие белых ночей!
Я получила от тебя 8 писем – какой ты молодец.
Друг мой, здравствуй!
Каково живется тебе, мой милый, на чужбине? Мы вот в 70 км от Москвы[379], а писем – нет, и тошнехонько… Но нечего плакаться, ибо в общем все не так плохо. Цветут мои цветы – в очередь, поют птицы. Чего же еще?
