Что Вы и как Вы, как выглядит Канада с дистанции уже пробежавшего времени? Немного лучше?
У нас резко наступил холод. Лето, видимо, все. Осени не хочется до чертиков (видите, я не Пушкин), работы впереди столько, что даже считать ее не хочется. И нет радости в душе – душа не отдыхает. А ведь если уеду в Германию на время «стипендии»[358], то, конечно, сразу затоскую. Вообще 11 месяцев слишком много (м<ожет> б<ыть>, еще родное министерство – тьфу, не министерство, а КОБРА – комитет образования и еще чего-то, сокращение бюрократии обернулось расширением штатов и полнейшей неразберихой – сократит, хотя это его не касается – все оплачивают немцы), но я надеюсь разделить на две порции. Конечно, это было бы настоящим подарком лет 20 назад, когда я начинал пахать свою борозду, а не сейчас, когда дай Бог ее допахать до конца. Но все же хочется учиться. Надоело учить, хочется спокойно учиться, хочется подштопать свое вопиющее невежество. Был бы молод, конечно, начал бы с языков (очень нужны древние), но сейчас хоть почитать книжки.
Ну, Бог с ним, уже и ночь кончается, спокойной Вам ночи!
Все же пиши иногда!
Всегда и неизменно Ю. Лотман
19/VIII
Фрина, вот Вам Венецианский карнавал[359] как мое «ау»! Что писать? Катаюсь на ежедневной карусели, к которой прибавились еще и общественные дела. Здоров.
Всегда Ваш.
Ю. Лотман
28/IX
Начало октября 1988 года [360]
Дорогой Юра!
Пишу Вам, чтобы сообщить адрес и, на всякий случай, телефон Марины. Сообщить мне Вам особенно нечего: собираемся[361]. А душа все равно тоскует, и нет ответов ни на один вопрос – как всегда. Зачем все? Зачем едем? Впрочем, не в нашей воле.
Будьте здоровы. Поклон сердечный Заре. Мы улетаем (е.б.ж.) – 5 октября.
Ваша Ф.
Дорогой Юрий Михайлович!
Вскоре Ваш день рождения – 28, воскресенье. Все Ваши близкие поздравят Вас в этот день. Присоединяюсь и я к их добрым пожеланиям. Да будет светла и безоблачна Ваша дорогая нам жизнь!
У нас все по-прежнему, новостей пока нет никаких – еще рано[362]. Марина теперь пишет, увы, редко. Но мы знаем, что она жива-здорова[363]. И слава Богу. Грызу языки, кажется, успешно.
Всего Вам доброго.
Ваша Ф.
Мюнхен.
Письмо второе
Не успел еще бросить первое письмо, как захотелось продолжить болтовню. Только что из библиотеки (университетской): большие пробелы, но работать можно. Более всего, однако, на меня подействовали аудитории – запах аудиторий. Он всегда меня волнует, как Булгакова запах сцены. Еще в студенческие годы на меня он действовал, как труба на старую боевую лошадь. И сейчас он меня взволновал.
У нас дождь – серый, но теплый. Хожу по улицам, но пока без особого «настроения» – вживаюсь. На «свою» квартиру переедем лишь 1-го марта, а пока в гостях у декана. Очень мило, заботливо, но своего стола нет, а след<овательно>, и нет работы. Но это все пустяки.
Я вдруг заговорил по-немецки. Чудо! Вспомнил весь детский багаж.
Говорю неправильно (вероятно), но бойко и свободно. Но эстонский из головы пропал – вчера в музее встретил коллегу из нашего ун<иверсите>та и со стыдом и трудом еле выдавил несколько фраз, все время переходя на немецкий. Он смотрел на меня, как на идиота.
Вот и все новости.
Будьте здоровы и бодры. Ваш Ю. Лотман
20.11.89.
Здравствуй, друг мой!
Мюнхен
Пишу тебе, сидя в чит<альном> зале гос<ударственной> библиотеки Мюнхена. Кое-какие книги здесь есть, но вот беда – приносят через день-два и не то, что надо. Чертыхаюсь и проклинаю. Вообще мы еще <не> устроились. Только завтра переедем на свою постоянную квартиру и получим адрес. Тогда же узнаю, как с письмами до востребования. В середине марта на десять дней я уеду в Париж (звучит-то как – пустили дуньку в Европу) на конференцию по лингвистике. Удалось показать Зару врачам – результат малоутешительный: только операцию и как можно скорее. Но для этого нужны большие деньги, кои мы пытаемся изыскать.
Погода отвратительная, и Мюнхен, по погоде, навевает тоску. Вообще же отношение к нам теплое: сегодня коллеги меня собираются чествовать[364] (вот уж нелегкая догадала – я сейчас вообще чужих переношу с трудом). По-немецки болтаю лихо, но, вероятно, чудовищно.
Душою все время в Тарту и в Москве. Видимо, я уже стар для длительных путешествий, и все тянет домой. Наверное, когда втянусь в работу, станет лучше.
Как ты там? Поклоны Вилю.
Всегда и неизменно Ю. Лотман
Мюнхен
Дорогая Фрина!
Мы теперь живем по адресу: Műnchen, Kaulbach Str. 22, но писать по нему не надо – через пять дней мы на 10 дней выезжаем в Париж на лингв<истическую> конференцию, а потом адрес может измениться. Возможно, лучше писать до востребования, но я еще не узнал, как это делается. Прости – все еще не могу «обосноваться». А вести из Москвы очень нужны, и без твоих писем скучно и тяжко.
Мюнхен не очень интересный город. Но это и лучше: в Италии все время хочется куда-то пойти, просто бродить – каждый камень говорит душе. А здесь бездушно, следовательно, ничто не отвлекает от работы. Правда, в библиотеках большие пробелы, да и вообще лень напала – спится и спится. Чувствую себя неплохо, только немного одышка мучает (умеренно, не тревожься).
У вас уже, наверное, Пасха пройдет, пока мое письмо дойдет. Посылаю тебе открытку с прекрасной картины Рембрандта из Мюнхенской Пинакотеки. Все думается о Москве и о Тарту. Опоздал я лет на 25 путешествовать.
Желаю тебе огромную кучу всякого счастья, здоровья и всего-всего.
Твой Ю. Лотман
10. III.89.
Р.S. Поклоны Вилю.
Мюнхен.
Дорогая Фрина!
Вот я и съездил в Париж… Был там всего 8 дней (из них 4 – лекции). Лекции прошли хорошо. Того же, что обычно связывают с Парижем (Лувр, Версаль и проч.), почти не видал – идет подготовка к 200-летию Фр<анцузской> революции, и все закрыто – и Лувр, и др<угие> музеи, и даже Версаль. Зато исходил пешком в свою волю – принципиально не пользовался ни метро, ни автобусами. Вот бы я тебя поводил по Парижу – Монмартру, Люксембургскому саду, наб<ережным> Сены!.. Чуть ли не самое большое впечатление от Парижа – книжные магазины. Боже мой! Сколько их, какие книги XVIII в.! Если бы я пожил (лет 30 назад) здесь лет пять, я действительно стал бы ученым человеком, а не тем недоучкой, кот<орый> знает кое-что из кое-чего. Любую книгу на любую тему можно найти, если порыться в бесчисленных антикварных лавках. А в магазине Сорбонны – вся мировая философия, новейшие издания. Но дорого! Я просадился, спустив все свои франки и чуть не продав штаны.
