дважды: в переходе к его секции и в конце песни.
Мартин сомневался, что оркестровых музыкантов, привыкших играть с нот, удастся уговорить на импровизацию. Тогда Леннон предложил всем нарядиться в дурацкие шляпы и надеть фальшивые носы: тогда, быть может, музыканты расслабятся. Итак, вечером 10 февраля The Beatles учинили маскарад на первой студии, самой крупной в «Эбби-роуд»: пригласили много друзей, в том числе The Rolling Stones. Мэл раздавал шляпы-колпачки, резиновые носы, клоунские парики, лапы гориллы и фальшивые проколотые соски – их получили все, включая оркестр. Классические музыканты и поп-исполнители, обычно разделенные классом и профессией, смешались в одну кучу и веселились как один. Мартин и Маккартни по очереди брались за дирижерскую палочку; Пол гонял музыкантов особенно жестко. В дыму, под грохот лопающихся шариков, музыканты сыграли упорядоченную какофонию, которой добивался Пол.
Оставалось записать еще один элемент. Джон и Пол хотели, чтобы после оркестрового визга, сыгранного во всю мощь, песня заканчивалась чем-нибудь мирным. Пол предложил: не вставить ли туда фортепианный аккорд, который раздавался бы эхом до бесконечности. Джордж Мартин сказал: «Пианино даст прекрасный звук, если дать работать обертонам». Каждая нота несет в себе многообразие, скрывающееся в каждой следующей ноте; частоты вступают в диалог, множась и распространяя звук дальше и дальше. Двадцать второго февраля со всего здания собрали пианино, перенесли их в студию номер два. То были инструменты с разной историей, разного тембра и настройки (похожую комбинацию фортепианного звука Пол использовал в Penny Lane). Ринго, Джон, Пол и Джордж Мартин встали за инструменты, и к ним присоединился Мэл. Они специально не стали садиться: так они надеялись увеличить силу аккорда. Пол вел счет. Сделали множество дублей, пока не добились полной синхронизации, а длинное, медленное затухание не прервал ни один посторонний звук. Потребовалось много труда и изрядная смекалка, но в конце концов звукорежиссеры все же собрали составные части песни в единое целое, и A Day in the Life была закончена.
Как и в случае Revolver, самую невероятную песню в будущем альбоме записали в самые первые сессии, и, разумеется, поставили в самый конец. Решительно ничего не может следовать за такой песней.
* * *
И Джон, и Пол недурно умели выражать свои идеи, однако ни того ни другого не привлекало обсуждение философских и эстетических основ своего творчества ни друг с другом, ни вообще с кем бы то ни было. Они просто пробовали и пробовали, пока не добивались на пленке того, что чувствовали сердцем. Полезно сознавать, как была сконструирована A Day in the Life: то, что получилось в конце, состоит из множества индивидуальных решений и счастливых случайностей. Однако это совсем не объясняет, откуда в A Day in the Life такая магия, почему в ней так и вибрируют таинственные смыслы. Об этом можно только гадать.
A Day in the Life входит в тот особенный поджанр Леннона – Маккартни, который помимо нее включает и A Hard Day’s Night, и We Can Work It Out: Джон и Пол исполняют каждый свои секции, и оттого кажется, что песню породило сдвоенное сознание. Однако в данном случае разные части наделены очень разным тоном: они не складываются идеально, подобно пазлу, – они сшиты вместе очень грубо, и эта грубость нарочита. В секциях Джона мы встречаем человека, переживающего диссоциацию после того, как прочел в новостях о страшной катастрофе (oh boy! [ «мамочки!»] звучит так, словно поет Бадди Холли под кайфом). Рассказчик воспринимает мир через опосредованный опыт: его реальность состоит из фотографий, фильмов и новостных статей; эмпатия его притупилась, нервная система утомлена. Леннон часто видел себя по телевизору или на снимках в газетах. В собственной жизни он становился наблюдателем: Джон глядел на Джона-битла. По крайней мере, он еще не разучился чувствовать. Если в строках песни угадывается некто невосприимчивый к человеческой трагедии, то искренняя печаль и меланхолия проступают в голосе певца. Под голосовой линией вьет свое кружево беспокойный бас – получаются самые непредсказуемые узоры. То и дело вмешивается Ринго: его ударные звучат как горестный припадок, как далекий гром.
После первых двух куплетов возникает фраза: «Я хотел бы тебя завести» (I’d love to turn you on). Голоса The Beatles, поющие в унисон, выводят последние три слова в колеблющихся полутонах, которым вторят струнные в оркестре. Затем замолкают все певцы, кроме Джона, и эхо затухает. Эффект призван поместить его голос в центр внимания, взять в «крупный план». При этом задний план, который мы до этого не замечали, вдруг начинает разрушаться. Все в этот момент теряет фокус. Пол барабанит по клавишам, не попадая в ноты. Слышатся приглушенные крики (это считает такты Мэл). Ринго настойчиво выбивает пульс на хай-хэте. Бас Пола, наложенный сверху, движется вверх по октаве, пока не задерживается на ми – одной и той же нескончаемой ми. В этот момент вступает оркестр, и диссонантное восходящее глиссандо, подобно панической атаке, наступает на слушателя. Музыканты доводят инструменты до предела и выходят за него, и на самой высокой ноте нас вдруг вырывает из хаоса и бросает совсем в другое пространство.
Секция Пола начинается с того, как человек просыпается, и заканчивается тем, что он погружается в сон. Мы не знаем, о ком речь, тот ли это самый человек, о котором речь шла ранее, или совсем другой персонаж. Голос исполнителя ярче и острее. Каждое слово он выговаривает с беспощадной четкостью. В этой секции есть что-то теплое, дымное, деревянное – навевает мысли о застольных песнях в пабе. Затем мелодия-сон переходит в «а-а-а!», и в ней растворяется вся эта житейская нелепица: атмосфера меняется со скоростью взлетающего самолета. Оркестр в унисоне играет жутковатую последовательность аккордов, и затем пятинотная фраза возвращается в тонику[57]. Тут в новом куплете опять вступает Джон: на сей раз он поет в том более живом темпе, который возник в части Пола. Два сегмента – два настроения, два разума сошлись воедино. Нам остается только гадать, что из двух секций сон, а что – явь и кто из героев кому приснился. Звучит еще один взрывной оркестровый сегмент: кажется, что у кого-то голова раскалывается на части. А после гулкого фортепианного аккорда и вовсе кажется, что нас запустили куда-то в вечность.
* * *
В 1968 году Леннон сказал Джонатану Котту в интервью для Rolling Stone: «A Day in the Life – вот это было настоящее. Нравилось мне. Хорошо мы с ним сработали. Я написал кусочек с I read the news today, так Пол тут же завелся. У нас часто бывало так, что мы прямо заводили друг друга песней. Он мне сразу такой: „Да!“ – и пошел, шасть-шасть. Очень славно это у нас выходило».
Заметьте, как Леннон акцентирует
