Мое проникновенное выступление было выслушано с интересом, но по его завершении председательствующий насупился и спросил ледяным голосом, откуда я почерпнул всю эту информацию? Я с готовностью открыл источник.
После короткой паузы меня попросили выйти.
Партком на этот раз я не прошел. Секретарю партийного бюро нашей лаборатории поручили подготовить меня к следующему заседанию. Он открыл мне правильный ответ:
– Войска были введены с целью выполнения интернационального долга.
Запомнить это было несложно, и второй раз на парткоме я не сплоховал.
После парткома открывалась дорога на комиссию в райком партии. Вопрос там был задан тот же. Просвещать уважаемую комиссию по поводу военного плацдарма в центре Европы я не стал, и разговор закончился, практически не успев начаться. Последней инстанцией был ЦК КПСС, где мне объяснили, как должен вести себя советский человек за границей, и предложили подписать соответствующее обязательство.
В начале декабря 1973 года, провожаемый родственниками и сослуживцами, я торжественно сел на Киевском вокзале в скорый поезд № 8 и отправился в волнующую неизвестность.
Процедура пересечения границы и смены колес заняла несколько часов, пограничники проверили паспорта, и вот она – заграница. Изменилось сразу все. На железной дороге уменьшилась не только ширина колеи, но также размеры вагонов, перронов, строений и даже скорости. Уже из вагона поезда было видно, что граничащая с нами страна гораздо более аккуратная, благополучная и спокойная.
На вокзале в Праге меня встретил молодой долговязый ученый – Леош Новак. Он отвез меня на виллу, где мне определили койку в большой пустой комнате с кроватью и умывальником. Леош предложил мне поехать в центр Праги, но я отказался, так как, согласно инструкции, перво-наперво мне следовало посетить посольство и сообщить о своем приезде.
В посольстве мое появление ожидаемого впечатления не произвело. Встретили меня сухо, занесли в книгу учета и велели снова явиться перед отъездом. Я понял, что с этого момента полностью предоставлен сам себе и никому нет до меня никакого дела.
Стоял декабрь, и погода была пронизывающе противная. Поболтавшись по городу, я решил зайти в магазин, чтобы согреться. Магазин оказался совсем небольшим и непривычно безлюдным. Оба продавца с готовностью любезно приветствовали меня:
– Просим вас!
Покупать я ничего не собирался и к такому повышенному вниманию не был готов. У нас продавцы, как известно, в то время на публику не набрасывались, скорее ее просто не замечали. Я совершенно не знал, что ответить, и просто позорно ретировался. На Вацлавской площади я отважился зайти в кафе, чтобы перекусить, но и здесь начались расспросы, чего я хочу, сколько и с чем? Широкое многообразие вариантов кончилось тем, что я купил шпикачку с куском хлеба на уличном лотке, где не было ни выбора, ни расспросов. Шпикачка и особенно горчица оказались очень вкусными, и это было первое приятное впечатление от чужой и промозглой Праги.
Вечером, вернувшись на виллу, я принял решение вымыться и с этой целью предпринял попытку поиска ванны или душа. Не обнаружив ничего похожего вблизи своей комнаты, я обратился с вопросом к женщине, сидевшей у входа. Русского языка, как сразу стало ясно, она не знала совсем, и мой вопрос ее сильно переполошил. Я попытался объяснить ей свои желания при помощи жестов, чем напугал бедную женщину окончательно. Она буквально окаменела, потеряв дар речи. Чтобы дело не кончилось обмороком, от затеи с мытьем пришлось отказаться.
Заснуть долго не удавалось из-за нахлынувшей тоски. Окружающая меня действительность была совершено чужой и непонятной, как прожить здесь две недели, было для меня большим вопросом.
Утром следующего дня предстояло боевое крещение в Институте физики. Леош сопроводил меня к своему начальнику Я. Фоусеку, знакомство с которым было ключевым моментом этой поездки.
Я. Фоусек встретил меня подчеркнуто холодно, заявил, что после 1968 года русский язык забыл и поэтому нам придется говорить по-английски. Английский язык мне в общем-то был знаком по многолетней учебе, но говорить на нем по делу да еще с иностранцем мне не доводилось. Кое-что я понимал, но большей частью даже знакомые слова ставили меня в тупик.
Через полчаса такого разговора я пришел в полное отчаяние. Это было настолько заметно, что Я. Фоусек, удовлетворившись достигнутым эффектом, перешел на русский. Он сообщил мне, что приехал я не вовремя, так как перед Рождеством специалисты, которым могли бы быть интересны мои проблемы, уже на каникулах. Толку в моем визите он не видит, но раз уж так вышло, то Леош покажет мне лабораторию.
Такого поворота дел я не ожидал. Состояние мое было как у человека, провалившегося в прорубь. Больше всего мне хотелось прервать свое путешествие, как страшный сон, и очутиться в Москве, где все так хорошо и привычно.
К счастью, Леош оказался человеком приятным и русского языка не забыл. Мы с ним нашли несколько обоюдно интересных тем, и это сразу нас сблизило. Кроме научной информации от него я узнал много полезного для своей жизни в Праге. В частности, он показал мне два крупных универмага, в которые можно было ходить безбоязненно, не зная чешского языка. С его помощью удалось отыскать и ванную комнату на вилле.
Заграничный магазин, даже чешский, был в то время для простого российского человека пещерой Аладдина. Разнообразие товаров и особенно их изобилие, с учетом количества имевшихся у меня денег, казались чрезмерным и совершенно ненужным.
Через пару дней я научился пользоваться трамваем, магазинами и немного закусочными, начал ориентироваться и в городе. Теперь угнетало меня только то, что научная часть визита текла весьма вяло. Я посетил еще пару институтов, где был встречен тоже без энтузиазма.
Народ готовился к Рождеству, в городе появились елочные базары, на которых продавались новогодние сосны, развернулись ярмарки, тут и там из огромных бочек торговали гигантскими живыми карпами. В этой праздничной суматохе я был совершенно лишним. Никто ни разу меня не пригласил ни в гости, ни даже в пивную. Всем я был просто в тягость. Тот же Леош явно вздохнул с облегчением, когда пришло время отправить меня в Братиславу.
В поезде меня ждало еще одно испытание. В купе я попал с пятью другими пассажирами, среди которых тут же завязался разговор. Я сидел и помалкивал, хотя попутчики не исключали меня из круга общения. Я же упустил вначале момент, когда было уместно дать понять попутчикам, что человек я сугубо приезжий и в их оживленной беседе ничего не понимаю. Вместо этого я кивал и в очевидных местах разговора улыбался, имитируя таким идиотским способом свое в нем участие.
