общероссийского политического движения «Евразия» Александр Дугин, также как Солженицын, выступает против партий и партийной демократии, за земскую форму народного представительства. Но, во-первых, Дугин выступает за тесную интеграцию с государствами Средней Азии и Закавказья, чего не приемлет Солженицын, а во-вторых, по мнению Дугина, все русские политики должны иметь эстетически приятные лица. «У российских политических деятелей, – заявлял Дугин, – лица должны соответствовать хотя бы минимальным параметрам симметрии. Ведь раньше в политике были хорошие, классические лица»[239]. Такого рода требований к российским политикам не предъявляет даже Солженицын, хотя и ему, как и Дугину, очень не нравятся Жириновский и Зюганов, Немцов и Гайдар.
Александр Севастьянов, радикальные националистические проповеди которого по многим положениям совпадают с проповедями Солженицына, предлагает будущей России сказать «нет» только Западу, но не Востоку. Но для Солженицына Восток представляется даже более опасным, чем Запад.
О том, что большевики и Советская власть отражают многие качества именно русского национального характера, писали не раз русские философы Георгий Федотов и Николай Бердяев. Эту же линию продолжает известный русский поэт Станислав Куняев, утверждая, что суть русского человека как раз в большевиках: они хотели достигнуть недостижимого и замахнулись на то, на что другие народы не решались замахнуться[240]. Но для Солженицына именно большевики ненавистны, и он настойчиво призывал Конгресс США включить не только латышей и эстонцев, грузин и узбеков, но и русских в составленный в американском Сенате список народов, порабощенных коммунизмом.
Солженицына поддержал не только Владимир Бондаренко, но также умерший в 1996 году Борис Можаев. Часто и очень положительно писал о Солженицыне поэт Юрий Кублановский. С вниманием отнесся к работе и судьбе Солженицына не только Сергей Залыгин, умерший в 2000 году, но и Виктор Астафьев, умерший в 2001 году. На вопрос о Солженицыне в сегодняшней российской жизни литературный критик Игорь Золотусский уверенно ответил: «Конечно, многие разочаровались в Солженицыне. Но я в нем не разочаровался»[241]. Однако весь почти писательский актив такого журнала «русского направления», как «Наш современник» до сих пор относится к Солженицыну явно враждебно. Когда в Союзе писателей России в 1997 году отмечался 60-летний юбилей Валентина Распутина, приветственная телеграмма юбиляру от Солженицына была встречена не бурными аплодисментами, а шумом неодобрения. Особенно неистовствовал Михаил Лобанов, который счел этот эпизод настолько важным, что изложил его в своей книге «На передовой (Опыт духовной автобиографии)»[242]. Решительно выступала против Солженицына во все последние годы и газета «Завтра». Эта газета осудила даже Валентина Распутина – за то, что он согласился принять премию Солженицына за 2000-й год. Выбор был для Распутина не прост, но он преодолел свои колебания, «хотя по крови своей он не из той армии. Но народ простит ему это за его талант»[243].
Перечислив все доводы «против» и «за», Сергей Кара-Мурза из «красных» патриотов утверждал в той же газете, что он не может считать такого человека, как Солженицын, патриотом[244]. Из всех российских литературных журналов Солженицына поддерживал только журнал «Новый мир», редакция которого специально отмечала, что она не вносит в тексты Александра Исаевича никаких исправлений, даже в расстановке знаков препинания. И уж совсем нельзя было найти каких-либо поводов для сотрудничества между Солженицыным и националистами из партии Владимира Жириновского, которые мечтали об Индийском океане, а не о мерзлых землях Чукотки и Таймыра.
Как уже говорилось выше, премия Солженицына за 2002 год была присуждена но только писателю Леониду Бородину, но и философу и политологу Александру Панарину. В решении комитета по этим премиям, решающий голос в котором принадлежит самому писателю, было сказано: «Премия присуждается Александру Панарину за книги “Реванш истории” (1998) и “Искушение глобализмом” (2000) с их глубоким осмыслением нового мирового порядка, места в нем России и ее ценностного самостояния». Концепции А. Панарина отнюдь не популярны, они очень сложны со всех точек зрения. Совершение очевидно, что Панарин видит главные опасности для России на Западе, а не на Востоке. Россия это отнюдь не часть Западного мира, который вообще уже не способен вдохновить человечество большими историческими перспективами. Гораздо ближе для России исламская цивилизация. Панарин не хочет видеть в России и ее культуре связующее звено между Востоком и Западом, нет, Запад слишком погряз в своих грехах и пороках, в технологизме и потребительстве, именно отсюда, и исходит угроза «глобализма». Поэтому Россия должна разработать свою альтернативную «формационную» «Большую Идею России», которая положит начало совсем иной общественной формации или цивилизации. Основы этой цивилизации определены уже в названии одной из последних работ А. Панарина «Православная цивилизация в глобальной мире»[245]. Однако Панарин пытается дать какое-то свое толкование природы и сущности православия, далеко выходящее за пределы всего того, на что претендует сегодня даже сама православная церковь.
Концепции и работы Панарина не получили пока живого отклика ни в России, ни тем более среди западных глобалистов и антиглобалистов. Можно понять, что в них привлекает Солженицына, но очевидны и многие несовпадения. Да и как можно не только разработать, но и построить в России новую «православную цивилизацию» без православной церкви. Критическое отношение Солженицына к реально существующей Российской православной Церкви (РПЦ) известно давно. Еще в марте 1972 года он написал и отправил почтой большое «великопостное письмо» Патриарху Пимену, в котором можно было прочесть: «Изучение русской истории последних веков убеждает, что вся она потекла бы несравненно человечнее и взаимосогласнее, если бы Церковь не отреклась бы от своей самостоятельности и народ слушал бы голос ее, сравнимо бы с тем, как, например, в Польше. Увы, у нас давно не так. Мы теряли и утеряли светлую этическую христианскую атмосферу, в которой тысячелетие усваивались наши нравы, уклад жизни, мировоззрение, фольклор, даже само название людей крестьянами. Мы теряем последние черточки и признаки христианского народа и неужели это не может не быть главной заботою русского Патриарха? Почему так благодушны все церковные документы, будто они издаются среди христианнейшего народа? В один ненастный год не отпадет ли нужда писать их вовсе: их будет не к кому обратить, не останется паствы, кроме патриаршей канцелярии?»[246]
В 90-е годы православная паства стала много больше, чем в 70-е, и роль Православной Церкви в жизни России также существенно возросла. Но это не изменило к ней отношения Солженицына, которое во многих отношениях даже стало более критичным. Эта претензия писателя быть над всей церковной Иерархией, поучать ее и ставить перед ней какие-то совершенно невыполнимые и нереальные задачи также является одной из причин, разводящих Солженицына с большинством направлений русского национализма, с уважением относящихся и к реальной русской истории, и к реально существующей Русской православной Церкви.
Совершенно неприемлемы для националистов почти всех направлений оценки Солженицыным генерала А. Власова, перешедшего в 1942 году на сторону Гитлера и создавшего при помощи германского Генштаба «РОА», Русскую освободительную армию. Солженицын, приветствовал даже тех русских людей, которые вступили в ряды РОА в самые последние месяцы Гитлера зимой 1944/1945 года – «вот это был голос русского народа. Историю РОА заплевали как большевистские идеологи, так и с Запада, однако она войдет примечательной и мужественной страницей в русскую историю»[247]. Кто из российских патриотов самых различных направлений может поддержать этот тезис?!
Все почти высказывания Солженицына об Отечественной войне 1941–1945 годов вызывают возражения. Поражения Красной Армии летом и осенью 1941 года Солженицын считает результатом антисталинских настроений в войсках. Этим же объясняет и обилие пленных в первые месяцы войны. «Прогремело 22 июня 1941 г., прослезил батька Сталин по радио свою потерянную речь, и все взрослое население, и притом всех основных наций Советского Союза, задышало в нетерпеливом ожидании: ну, пришел конец нашим паразитам! Теперь-то вот скоро освободимся. Кончился проклятый коммунизм!»[248] Так объяснял неудачное начало Отечественной войны Солженицын в одной из своих программных статей в американском журнале «Foreign Affairs», озаглавленной: «Чем грозит Америке плохое понимание коммунизма?». Но кто из русских патриотов, «красных» или «белых», может согласиться с этими нелепыми тезисами?
По мнению Солженицына, только помощь Черчилля и Рузвельта спасла Сталина и СССР от поражения. А надо было бы западным демократиям воевать и против Гитлера, и против Сталина… Даже во всех новых изданиях «Архипелага» Солженицын не изменил тех шокирующих описаний и оправданий поведения части русских людей на оккупированных немцами территориях. Он не только оправдывал рабочих, оставшихся работать на фабриках, рудниках и железных дорогах (а как им жить и содержать семью?). Он не только оправдывал учителей и директоров школ, которые соглашались в оккупированных городах и селах
