конвенцией о военнопленных, из-за чего не шла помощь советским пленным (и только им) через Международный Красный Крест, и обречены они были умирать от голода в германских концлагерях.
И еще раз предал Сталин тех из этих пленных, кто выжил, когда после победы почти все они были арестованы и пополнили население «архипелага ГУЛАГа». Это тройное предательство своих же воинов считает Солженицын самым тяжким и гнусным преступлением сталинского режима, невиданным за всю историю нашего тысячелетнего государственного существования. «Я ощутил, – пишет Солженицын, – что эта история нескольких миллионов русских пленных пришивает меня навсегда, как булавка таракана» (с. 245).
Лишь десятая часть пленных завербовалась во власовские части, в полицейские подразделения, в рабочие батальоны, в отряды «добровольных» помощников вермахта. Большинство завербованных искренне надеялись, подкормившись и получив оружие, перейти на сторону Советской армии или к партизанам. Это были, как скоро оказалось, ложные надежды, возможностей к такому переходу было слишком мало.
Солженицын не оправдывает и не воспевает этих отчаявшихся и несчастных людей. Но он просит суд потомков учесть и некоторые смягчающие их вину обстоятельства; эти молодые и часто не слишком грамотные, в большинстве своем деревенские парни были деморализованы поражением армии, им твердили в плену, что «Сталин от вас отказался», что «Сталину на вас наплевать», и они хорошо видели, что это так и есть и что их ждет голодная смерть в немецком лагере.
Конечно, не во всем можно согласиться и с Солженицыным. Я не испытываю, например, никакой жалости к некоему Юрию Е., советскому офицеру, по рассказу Солженицына, не голодавшему в лагере и перешедшему на сторону гитлеровцев совершенно сознательно, ставшему немецким офицером и даже возглавившему школу разведчиков. Из книги Солженицына видно, что этот Юрий Е. перешел на сторону Советской армии, уже видя полный разгром немцев, и не столько потому, что «Родина его поманила», а рассчитывая передать нашей разведке «секреты немецкой разведки», то есть фактически перевербоваться из немецкой разведки в советское МГБ. Да еще уверен этот Юрий, что война СССР с союзниками вспыхнет сразу же после разгрома Германии и что Красная Армия в этой войне потерпит быстрое поражение…
Что касается жестокого сражения под Прагой нескольких крупных власовских подразделений с немецкими частями эсэсовского генерала Штейнера, то это исторический факт, который нельзя отрицать. Что было, то было.
Почти все «власовцы» получили 25 лет лагерей, их не коснулась ни одна амнистия и почти все они погибли в заключении и в ссылке на Севере. Я также думаю, что для большинства из них это слишком тяжелая кара. Ибо Сталин повинен в этой трагедии гораздо больше, чем кто-либо другой.
О «либерализме» гитлеровцев и русского царизма
Обвиняют Солженицына и в том, что он умаляет злодеяния гитлеровцев и жестокость русского царизма.
Изучение немецкого «архипелага ГУЛАГа» не входило в задачу Солженицына, хотя он и говорит в ряде случаев о пытках в гестапо и о бесчеловечном обращении фашистов с советскими военнопленными. Но Солженицын, право же, нисколько не отступает от истины, когда пишет, что Сталин начал массовые репрессии, миллионные депортации, пытки и фальсифицированные процессы задолго до того, как Гитлер пришел к власти. И все это продолжалось у нас еще много лет спустя после разгрома германского фашизма.
Тем более, русским царям в этом отношении трудно сравниться со Сталиным. О царской тюрьме и каторге Солженицын немало говорит в своей книге, это была частая тема разговоров между заключенными, особенно если среди них оказывался старый большевик (заключенные из других социалистических партий почти все вымерли по лагерям еще до войны). В этих разговорах старая тюрьма или ссылка представлялись заключенным 40-х годов чем-то вроде дома отдыха. Да и размах репрессий…
В годы революции (1905–1907) и в годы последующей реакции царские палачи расстреливали за год столько же рабочих, крестьян и солдат, сколько в 1937–1938 годах расстреливалось в нашей стране или умирало узников в лагерях и тюрьмах в течение одного дня. Что уж тут сравнивать!
Лучшая глава книги
Я думаю, что на разных людей в книге Солженицына произведут наибольшее впечатление различные главы. Для меня были особенно важны главы «Голубые канты» и «К высшей мере». Здесь автор достигает исключительной глубины в психологическом анализе поведения и тюремщиков, и их жертв. Солженицын идет здесь глубже, чем Достоевский.
Я вовсе не хочу сказать этим, что Солженицын более гениальный художник, чем Достоевский. Я не литературовед. Но, очевидно, что сталинские тюрьмы и лагеря, этапы и пересылки, которые Солженицын прошел через сто лет после ареста и каторги Достоевского, дали автору «Архипелага ГУЛАГа» в десятки раз большие возможности исследования различных форм и видов развращения человека злом и насилием, чем имел автор «Записок из Мертвого дома». И, конечно, Солженицын использовал эти трагические возможности так, как это мог сделать только великий писатель.
Солженицын о Сталине
В книге Солженицына в различных местах содержится немало глубоких и точных, но высказанных как бы мимоходом характеристик Сталина и замечаний о его личности. Автор считает, однако, личную роль Сталина в постигшей нашу страну катастрофе и даже в создании изучаемого Солженицыным «архипелага» настолько незначительной, что большая часть его высказываний о Сталине выносится из основного текста книги в короткие сноски и примечания. Так, в примечаниях на предпоследней 605-й странице тома Солженицын пишет: «И в предтюремные и в тюремные годы я тоже долго считал, что Сталин придал роковое направление ходу советской государственности. Но вот Сталин тихо умер – и уж так ли намного изменился курс корабля? Какой отпечаток собственный, личный он придал событиям, так это унылую тупость, самодурство, самовосхваление. А в остальном он точно шел «стопой в указанную стопу».
Говоря очень кратко, во второй главе, о репрессиях 1937–1938 годов (зачем говорить подробно о том, «что уже широко написано и еще будет многократно повторено»), когда в застенках НКВД были уничтожены основные кадры партийного руководства, партийной интеллигенции, командного и политического состава Красной Армии, большинство крупнейших хозяйственных руководителей, руководители комсомола, когда сменились насильственным образом верхи советского управления, верхи самого НКВД, дипломатического аппарата и т. д., – Солженицын пишет (опять в примечании): «Теперь, видя китайскую культурную революцию (тоже на 17-м году после окончательной победы), мы можем с большой вероятностью заподозрить тут историческую закономерность. И даже сам Сталин начинает казаться лишь слепой и поверхностной исполнительной силой» (с. 80).
С таким взглядом на роль и значение Сталина в трагедии 30-х годов согласиться трудно. Конечно, было бы ошибочным полностью отрывать эпоху сталинского террора от предшествующей революционной эпохи. Какой-то коренной, резко очерченной границы между этими эпохами не было ни в 1937 году, как думают многие, ни в 1934 году, как утверждал Хрущев, ни в 1929 году, как это думал ранее сам Солженицын, ни в 1924 году, когда умер Ленин и была разбита троцкистская оппозиция, ни в 1922 году, когда Сталин был избран генсеком ЦК РКП(б). И вместе с тем, в каждый из этих годов, да и в некоторые другие происходил все же весьма существенный поворот в политике, что требует особого рассмотрения.
Конечно же, существует преемственная связь между той партией, которая взяла власть в октябре 1917 года, и той, какая стояла во главе СССР в 1937 году, в 1947 году, в 1957 году и в 1967 году, когда Солженицын заканчивал «Архипелаг ГУЛАГ». Но эта связь не означает идентичности или «гармонического развития». Не «стопа в стопу» шел Сталин. Он и в первые годы революции не всегда следовал ленинской «стопе». А уж потом он с каждым шагом уводил партию в другую сторону. Внешнее сходство в данном случае лишь маскирует очень большое внутреннее различие, в некоторых отношениях даже противоположность, и переход в эту противоположность вовсе не был закономерным, детерминированным, неизбежным. Более глубокий научный анализ, которому, несомненно, будут еще подвергнуты события, о которых пишет в своем художественном исследовании Солженицын, неоспоримо покажет, что даже внутри и в рамках той системы партийных, государственных и общественных отношений, которая была создана в России при Ленине, Сталин произвел в несколько приемов коренной переворот, сохранив лишь внешнюю оболочку так называемых ленинских норм, лишь терминологию марксизма-ленинизма.
Сталинизм во многих отношениях есть отрицание и кровавое уничтожение большевизма и всех революционных сил. В определенном смысле сталинизм – это самая настоящая контрреволюция. (Разумеется, мы вовсе не считаем, что система, созданная в первые годы советской власти, была верхом совершенства и что ленинское наследие и ленинский период в истории нашей революции не нуждается в самом серьезном критическом анализе.)
Солженицын не ставит своей задачей исследовать феномен сталинизма, его природу, особенности, историю его развития, его предпосылки. Вероятно, для Солженицына просто
