class="p1">Мы пересыпали землянику в блюдце, в середку воткнули веточки со спелыми ягодами, расселись за столом, стали ждать маму. Скоро она пришла из огорода с луком и укропом в руке, оглядела нас с улыбкой, ягоды понюхала, похвалила. Тут Ленька встал и, придерживаясь за столешницу, потому что лавка была близко придвинута к столу и он не мог выпрямить ноги, сказал:
— Мама! Мы тебя поздравляем с днем рождения! Это тебе! — кивнул он на блюдце с ягодами. — Мы тебе желаем… да не хватай ты! — шлепнул по руке Нинку, потянувшуюся за ягодами. Мы тебе желаем… — Смутился Ленька, сбился с торжественного тона.
— Вот и молодцы! Ну и молодцы! — растроганно заторопилась мать. — Вот и спасибо-то вам, мои славные!.. Вот отец-то бы поглядел, как вы… — Она проморгалась, малых по стриженым головам погладила. — Сейчас окрошку налажу. Сколько-то там время-то? Уж порядочно, обедать, однако, пора. — Сходила в кухню, принесла каравай хлеба, нож. — Устали-то шибко? Ну да не первый раз в лес ходили, на покос вон в какую даль ходите. Васютка-то не ревел? — Склонилась над младшеньким, а он уж сладко посапывал, уронив на стол кругленькую головенку с двумя макушками. — Вот дак ухайдакался, ягодник, и еды не дождался. — Мать осторожно подхватила сомлевшего мальчонку, унесла в чулан, на постель, — там темно и прохладно. — Может, молока с ягодами поедите пока, — вернувшись из чулана, спросила она, — а окрошку бы после, когда все соберутся?
За ужином мать заговорила о предстоящих делах-заботах, сказала, что Костя Исупов привез сегодня краску и известку, раньше, говорит, никак не мог, лошади все были заняты; что стрекозы низко залетали, значит, погода постоит еще и в самую бы пору домом заняться.
— Дел, конечно, много, да отец ведь не подымется, не пособит. — Пересилила в себе слезы. — С огородом управились, все растет, слава Богу, хорошо, скоро и сенокос подоспеет, трава вот маленько подойдет, и через неделю или как начинать уж надо будет… Тогда недосуг будет покраской да побелкой заниматься…
Мы хлебали окрошку, потом ели пшенную кашу и слушали мать, почесывая под столом изжаленные крапивой и искусанные комарами ноги.
— Если не больно устали, дак можно бы и сегодня изготавливаться, завтра выходной, побольше бы сделали. — Мать присела к столу, на свое место, налила чаю и стала пить вприкуску с мелко наколотым сахаром.
И я вдруг подумала, что почти и не видела никогда, чтоб она ела, как все, неторопливо, с аппетитом. В первую очередь она кормила отца — перед работой или после дежурства, кормила нас, хвалила, что едоки хорошие, даст Бог, и работники, когда вырастем, будем не хуже других, что-нибудь рассказывала или расспрашивала о чем, и когда мы выходили из-за стола, пододвигала к себе самовар, сливочник и пила чай, похрумкивая сахарком, или черпала помаленьку мед либо варенье из граненой давнишней вазочки.
Ольга с Антоном подарили маме на день рождения белый головной платок с синей веселенькой каймой и чулки коричневые в резинку, пожелали счастья и здоровья и попытались отговорить ее, чтоб хоть в свой день ангела отдохнула, сходила бы к кому-нибудь, посидела. Парни, смущенно улыбаясь, отдали маме когда-то тайно сделанную шкатулку — маленький деревянный ящичек с крышкой на шарнирчиках, разрисованный коричневой и зеленой красками. В ящичке лежали самодельные вязальные спицы да открытка с тремя хорошенькими котятками с бантиками на горлышках. Подарили и сразу ушли из избы, в сенках переоделись в старенькое и принялись носить воду из ручья, сначала в баню, потом в кадки и корыта, стоявшие в огороде.
Антон поразговаривал с мамой, как взрослый, озабоченно и серьезно, и начал открывать банки и выливать краску в ведра, старые бидоны и банки, осторожно подбавляя из бутылки олифу и тщательно размешивая сгустки и комки.
Нам с Ленькой было велено носить воду с ключа в большую ошпаренную бочку, в которой мама будет разводить квас, у нее уже и дрожжи пенились в старой, перепоясанной берестяной лентой корчажке. Бочку эту парни поставили на кирпичи на самом солнечном в ограде месте — в тепле квас скорее поспевает. У нас, сколько я помню, всегда покрашенный пол первый раз мыли кислым квасом, чтоб он был гладким и краска дольше не снашивалась.
Ольга, что-то напевая, торопливо и весело снимала с окон шторы и подшторники, скатерть с угловика и с конторки, полотенца, простыню с кружевной прошвой со своей кровати и уносила все в баню, в стирку. Цветы с окон, которые в небольших посудинах, подавала Нинке и Васютке, наказывала держать крепко, не выронить и нести к стайке под навес. Большие цветы, разросшиеся вольно в старых эмалированных, почти ведерных, кастрюлях парни тоже уносили под навес, в тень. Вытащили в ограду и железную печку, поставили возле крыльца, прикрыли старым половиком.
Время идет, а все еще светло. Майские жуки жужжат над головой, крупные, тяжелые, с раскрытыми, как пропеллеры, крыльями. А мы, как муравьи, снуем туда-сюда, в избу да обратно. К сеновалу приставили лестницу и принялись вытаскивать Ольгину и мамину из-за печки постели, подавая их Леньке, а он закидывал на сеновал, Галка забралась туда и расстилала постель, пока светло. В ограде уже и столы, и табуретки, лавки и папина седуха, сундуки один на другом составлены под навесом, к ним прислонена Ольгина железная кровать — красить ее будем в последнюю очередь краской, какая останется. В избе делается все пустынней, голоса и топотня отдаются гулко, а в ограде все тесней и оттого непривычней. Лавки составили вокруг стола. Мать постелила клеенку, нарезала хлеба и позвала всех есть. В большой эмалированной чашке окрошка, оставшаяся от обеда, в другой — овсяный кисель с льняным маслом, кружки с молоком и еще картофельные печенки — это уж тетя Тина Стрижова постаралась и прислала с Генкой. Малые сразу принялись за горячие печенки, перемазались, заливались звонким смехом, глядя друг на дружку, вытирали руки об одежку.
Мама смотрела на нас ласково и печально, винилась, что поиграть нам некогда, и опять вспоминала отца, рассказывала, как он неторопливо, но сноровисто делал всю главную работу сам, потому что мы были малы, а нанимать средств не было, и работал, царство ему небесное, можно сказать, до упаду. Бывало, выпьет маленько — с устатку, да пуще прежнего трудится… Теперь вы подросли, помощники сделались… И заключила успокоенно, что проживем как-нибудь… После еды, когда прибрали посуду, мама велела умываться, мыть ноги да спать ложиться, чтоб утром пораньше за дело взяться.
Улеглись мы на просторной постели на сеновале и начали уж было засыпать, но
