Мы с Лизкой выбивали половики, полушубки, пальто и все стаскивали в чулан, в большой сундук. Мать ушла доить корову, а Васютка, как и маленький, бывало, опять сел у двери стайки с кружкой в руках, ожидая, когда мама нацедит ему пенистого и вкусного парного молока. Сама я никогда не любила теплое молоко, по мне лучше холодное, да еще вареное, с толстой, хрусткой пенкой, зарыжевшей в печном жару. Однако Васютке завидовала: мне все казалось, что парное молоко, особенно вечернее, в лугах и в лесу накопленное, должно быть очень ароматным и удивительно вкусным. Представлялось, как наша красавица Девка, покачивая белолобой, с красиво гнутыми рогами головой, весь день выбирала из травяного настоя, среди цветов и былинок, самые сочные, вкусные и духовитые травинки и листики, от которых молоко густеет, полнится сладостной питательностью и приятностью. Не случайно же его так любит, так терпеливо ждет, порой отчаянно отбиваясь от комаров и паутов, малый человек Васютка.
Много, почти все сделали мы за один день, длинный и погожий. Все были усталые и довольные. Мама опять хвалила нас, радовалась, что весь день в семье было такое согласие и мир. В сенках пол докрашивали уже при свете, оставили незакрашенной только узкую, как половичок, дорожку от порога к чулану — без чулана маме никак не обойтись. Ольга хлопотала под навесом, у сундука, собирала всем бельишко, чтоб в баню идти. Первыми вымылись парни и Антон, за ними мы с Ольгой вымыли Нинку и Васютку с грехом пополам, потому что измазались они краской с головы до пяток, оттирали краску вехоткой и ногтями, они ревели на разные голоса и вырывались из рук. Наконец вытолкали их в предбанник. Галка надела на них чистое и потащила на сеновал укладывать спать. Скоро прибежала мыться и она.
Ленька с Генкой принесли и составили в предбаннике ведра с холодной водой, вымылись, окатили полок и лавку, долили в котел воды, подкинули щепок, чтоб тепло подживить, и мы все дружно уговаривали мать, чтоб мылась, не спешила, а мы пока поставим кипятить самовар да на стол собирать будем. Ольга сбегала за линию к знакомому пасечнику, купила немного свежего меду.
Чистые, утихомиренные работой и баней, пили мы чай с медом и с конфетками, степенно, негромко переговаривались, пережидая шум проходящих по линии поездов, посматривали на закат за Комасихой, считали на небе выступившие звездочки, мелкие и далекие, как золотые шляпки гвоздиков.
Мама хвалила парней, что хорошо выкрасили крышу, нигде плешин не оставили, теперь года два-три можно и не беспокоиться, ведь крыша — это главное: ни потолок, ни углы не промокают, а преть изба завсегда начинает с углов, да еще с низу, если канавы не прокопаны, что на новую избу уж не собраться с силами и средствами, что краской она очень довольна — пол красивый, гладкий получился, сохнет хорошо, через день-два можно и ступать будет.
— Как-то отец купил в скобяном магазине такую же вот хорошую и красивую краску пол красить, — стала вслух вспоминать мать, — без комков, светлая краска оказалась, и пол получился — хоть глядись в него, как в зеркало, всем на удивленье! А вскорости отец захворал — экзема на ногах и на руках выступила. Мучился сильно, мазь душная, а помогала плохо, бинты присыхают, а если сползут — и того больней, когда кальсоны прилипнут. Стану, — говорит, — отдирать — он зубами скричигает. Иосиф Григорьевич посмотрел и сказал, что от краски это, будто в нее что-то добавлено и потому сохнет быстро, а для тела вредно. Отец помалкивал, вроде соглашался, а после его ухода сердито заявил, что не первый раз красит, ничего прежде не было, а тут… «Может, на работе болесь от кого больного перешла — за что только не схватишься за смену-то, руки грязные, бывает, потные, в ссадинах… На робят бы токо не перешло…» — беспокоился. Тогда ни маек, ни трусов ведь не было, не носили, так я не долго думая обрезала старенькие кальсоны выше колен и у нижней рубахи таким же манером рукава откромсала… Вас записали на детскую площадку, чтоб меньше дома находились, а старшие уж понимали и отцовскую одежду не брали ни в изголовье, ни укрыться. А лето хорошее выдалось, солнечное, как нынешнее. И стал наш отец ходить как физкультурник.
Мама, вспомнив об этом, тихонько рассмеялась, негромко, вроде как про себя, мы ее поддержали и стали слушать дальше.
— Литовки ли точит, грабли, вилы налаживает, топоры насаживает или дровами занимается — все старается больше на солнышке быть, а как услышит, что кто-то идет, калитка хлопнула — стриганет в избу, ровно молодой… И смех и грех. И вспомнила я про гусиное сало — давно оно у нас хранилось в старой кружке в подполье. Взяла я его и пошла в аптеку к Серафиму, рассказала обо всем, сало показала. Он подумал, порасспрашивал, когда, с чего началось, взял кружку с салом и велел подождать. Сижу, жду долгонько, хоть и время у меня нет на сидение, да делать нечего, последняя надежда на Серафима, надо как-то отцу помогать. А он, бедный, места себе не найдет, ночами не спит, терпит, чтоб коросты не расчесать. Переживаем оба, что сенокос скоро, без него никак не управиться, нанять не на что, коровы лишимся — погибнем. Сижу, разные невеселые думы в голове перебираю. Вернулся Серафим и подает мне стеклянную аптечную банку с серой мазью и говорит, что сало гусиное очень полезно, я, говорит, на его основе мазь приготовил — наказал чтоб смазывали чаще пораженные места, и еще сказал что очень хорошо придумали отказаться от повязок и на солнце больше быть, — очень, говорит, это полезно, особенно утром, когда какие-то лучи от солнца идут, — не запомнила какие.
— Ультрафиолетовые, — уверенно подсказал Антон.
— Вот-вот, что полезные они очень. И за неделю у отца все сошло. Когда Серафим зашел попроведать да посмотреть, как идет лечение, сам удивился — вместо корост только розовые, как детская кожица, пятна остались… Доставалось ему, бедному, — протяжно вздохнула мать. — Всю жизнь в работе да в заботах. Теперь вы вон какие хорошие помощники были бы ему, да что сделаешь?..
Пригорюнилась мать. И мы притихли, чуть не ревем. Тогда она спохватилась и уж другим голосом стала рассказывать, как давно еще, опять же летом, так же вот побелкой да покраской занимались. И в избе, и в сенках полы уж выкрасили. Отец покуривает да красит остатками краски что по мелочи. Я с коровой управляюсь,
