еду налаживаю, хожу туда-сюда, то-се прибираю, квас перекисший в ведра вычерпываю, бочку опрастываю… И тут слышу зашумел отец, да так, что стекла в рамках дребезжат! Смотрю, мечется он по ограде, гоняется за цыпушками. А они чивкают, заполошно бегают по ограде, красные крестики от лапок оставляют, подпрыгивают — летать-то еще не умеют, малы… А отец… ох, Господи!.. не раз уж упал изготавливаясь схватить подвернувшуюся под руку, а она чивкнет — и была такова! Уж как только он их не величал тех бедных цыпушек, а наседка мечется, кричит, выбиваясь из сил, то на огород взлетит, то в избу кинется… Заглянула я в избу, и уж не до смеху сделалось и мне: по всему полу, и в сенках, и в избе — крестики от лапок, где как нарисованные, четкие, где размазанные, пыльные… Что делать? Яички вареные для окрошки были, принялись чистить, крошить в чашку да кликать наседку с цыплятами: «Цып-цып-цып…» Они к чашке только побегут, вот-вот клевать станут, успокоятся, и тогда, думаю, заманю я их, за чашкой-то, в стайку, в свою загородку, да и запру. Но отец так на них рассердился и, только увидит, что они табунком ко мне, вицей на них замашет…
— О-ох, ребята, мы ведь вечером-то цыплят и не накормили, так голодные взаперти и сидят! — спохватилась мать и распорядилась, чтоб парни приставили к дверям стайки фанерный большой ящик, специально для них сделанный, с филейными сетками по сторонам, которые, сказала, еще не спят, так поклюют крошки да воды попьют. Сами наелись, а цыпушки весь день считай что голодные. И добавила: — Ступайте-ко, ребятишки, спать, устали, вон сколько работы переделали — взрослым не осилить. Остальное помаленьку-полегоньку доделаем. — Сдвинула в кучу посуду, накрыла полотенцем. — Завтра будить не стану, отдыхайте, пока не выспитесь. Ольга с Антоном потихоньку уйдут, а вы, как встанете, поедите, тогда и за дело — торопиться больше некуда, никто не гонит. Спите с Богом, милые мои работнички. Ложиться станете, на ребятишек-то не наступите да укройте их, если распинались… Комаров нет, благодать… — И ушла в чулан.
Я лежала и думала, как мама тоскует об отце. Нам-то все-таки легче, нас много, а она… все заботы на ней.
Мать часто рассказывала нам, как во сне его видит, то молодого и веселого, то как умирал… то приснится, будто он рассказывает, что часто во сне ее видит, да все плохо… и переживает, потом беспокоится… Или вспоминала случаи разные и истории: как сердился, как радовался или как корову покупали, Девкину мать… Много вспоминала и рассказывала.
И решила я завтра встать пораньше, белье выстирать, потом, если мама велит, докрасить мелкое, Ольгину кровать, воронку и ведро из-под умывальника, может, и коромысло, если голубая краска осталась. А после подговорить Лизку, чтоб она меня отпросила у мамы часа на два — Лизка придумает, чего сказать, — и мы бы с ней сходили к отцу на кладбище.
Могилу отца мы нашли быстро, потому что похоронен он на приметном месте, на бугорке, около трех берез. Большой крест и деревянную ограду Костя-околыш заказывал у себя на работе, сам же и привез — лошади в его распоряжении. Евдоким Кузьмич да дядя Володя Князев, Веркин отец, посадили в углу оградки липу, памятник и оградку выкрасили голубой краской и черными чернилами написали, кто тут покоится.
Мы открыли калитку, вошли и постояли над могилой молча.
Лизка усмотрела по-за крестом молодую крапиву и выдрала ее с корнем; положили пуховые одуванчики да алые гвоздички-часики, выпростали из травы ноготки и ромашки, оглядели зеленый холмик и вышли, прикрыв калитку. Лизка отправилась искать знакомые фамилии на памятниках, а я ухватилась за невысокую крашеную городьбу, гладкую и прохладную, смотрела на отцовский крест-памятник и давилась слезами.
— Пап… это я пришла. С Лизкой. Мы ненадолго к тебе, мама не знает… — Почувствовала, как слезы побежали по щекам, защекотали губы, и так мне сделалось жалко отца, что я разревелась. — Как ты там?
— Ты это с кем? — окликнула меня Лизка.
Тогда я стала разговаривать с отцом шепотом:
— Пап, ты слышишь меня или нет? Нет, наверное. А мы вчера белили в избе потолки и стены… сами, и печку тоже, красили окна и полы в избе и в сенках… Мама и мы… — Слезы мне даже шептать не давали, душили, и голос прерывался. А тут еще Лизка куда-то утянулась, а одной мне оставаться на кладбище боязно. Я пригляделась и увидела Лизку невдалеке, она махнула мне рукой, мол, тут я, рядом. — Папа, а мама вечером, уже поздно, когда мы все вымылись в бане и сидели в ограде, пили чай, все о тебе вспоминала и рассказывала, как ты один, потому что мы были маленькие и ничего еще не умели, белил и красил, как уставал, как хворал… Пап, нам тебя очень жалко, потому что там тебе холодно и темно, даже теперь, когда лето… обидно, что все живут, а тебя нет… Папа, а Антон тоже поступил на работу… А мама часто плачет, уйдет в чулан, сядет на постель и плачет… Пап… — всхлипывала я, кусая губы, — мне тоже охота увидеть тебя хотя бы во сне… Нинка перешла во второй класс. Пап, ты не сердись на меня, что долго не приходила… то в школу ходила, потом в огороде сажали… А недавно у мамы был день рожденья, и мы ходили за земляникой, насобирали для нее ягод, потому что на другие подарки у нас нет денег. Ягодам она очень обрадовалась, только потом нам же их и разделила… В духов день мы придем к тебе вместе с мамой… Пап, ну я пошла… спи спокойно…
Лизка уже несколько раз дергала меня за рукав, а я никак не могла оторваться от голубенькой оградки.
— Ты че, прилипла? — сердито сказала Лизка. Я опустила голову и пошла впереди нее к выходу. — Прямо как старуха, и причитает, и причитает! Знала бы, так и не связывалась с тобой! Ну, ладно, пошли. И сердиться нечего, ведь знаешь же, что покойники ничего и никого не слышат и ничего никому не говорят… тоже мне, отличница!..
— Понимаю, Лизка, понимаю, — трясла я виновато опущенной головой, — а не могу. Ну, никак я, Лизка, не могу без папки. Иногда забудусь, а как вспомню или как увижу, что мамка плачет…
Мелкие дела растянулись на неделю. В субботу мы с Ольгой вымыли кислым квасом крашеный пол, застелили его старенькими половичками и всё, опять как муравьи, заносили
