общественного мнения, которое формируется в палатах»[621].
Дуализм политики и религии подсказывал Свечиной необходимость сильной монархической власти, пример которой она видела в николаевской России и недостаток которой, по ее мнению, привел к Июльской революции во Франции. Не одобряя приказ Николая I всем русским покинуть революционную Францию как «ребяческий» (puéril), она вместе с тем писала:
Но высказать свое осуждение, преградить путь, на который указывают как на плохой, есть мудрое предупреждение самому себе и в то же время торжественное признание перед лицом Европы принципов, которые считаются охранительными[622].
Революционные события во Франции, Польское восстание, холерные бунты в России и на этом фоне «постоянно агрессивное и неприятное настроение умов» – все это вызывает у Свечиной, по ее собственным словам, желание бежать в леса:
Кажется, что все это лишь воплощение в жизнь самой прискорбной из всех философских систем – системы Гоббса, утверждающей, что естественным состоянием человека является состояние войны[623].
Пожалуй, самым печальным для Свечиной стало разграбление уличной толпой архиепископства Сен-Жермен л’Осеруа 13 февраля 1831 года во время надгробной службы в память герцога Беррийского. Это событие стало для нее своеобразным символом Июльской революции[624]. Если еще несколько лет назад она видела в христианстве средство примирить социальные противоречия, то теперь иллюзии рассеялись. Единственное, на что теперь рассчитывает Свечина, – сильная власть, способная обуздывать массы, утратившие веру. В этот период идеалом правителя для Свечиной становится Николай I:
Изо дня в день или, точнее, от испытания к испытанию я проникаюсь к императору чувством, которого я не знала, это очень сладостное чувство, благодаря которому долг, покорность, которые уже и так хороши, облагораживаются и возвышаются до степени восхищения и преданности; это величайшее и прекраснейшее воплощение принципа власти, и я не перестаю благодарить его за то, что он, успокаивая, дает живую точку опоры для столь многих действительных, неоспоримых, но скомпрометированных на практике убеждений[625].
Некоторая – может быть, нарочитая – аффектация этих строк рассчитана на перлюстрацию. Но в то же время она, несомненно, отражает стремление Свечиной не чувствовать себя эмигранткой. Ее парижская жизнь не должна восприниматься ни ею самой, ни окружающими ее людьми как вынужденный или добровольный разрыв с родиной. Именно поэтому она всячески подчеркивает не только свое русское подданство, но и свой постоянный интерес к России. «Я подчиняюсь, – писала она, – всем решениям, принимаемым в Санкт-Петербурге, как если бы я была еще там»[626].
Почему же Свечина не вернулась в Россию, когда Николай I потребовал возвращения всех российских подданных, находящихся во Франции, тем более что надежды на религиозное возрождение, воодушевлявшие французских католиков в эпоху Реставрации, потерпели крушение в ходе Июльской революции, а духовенство оказалось побежденной стороной? Ответ на этот вопрос Свечина дала в письме к А. П. Голицыной, побуждавшей ее вернуться в Россию. Суть ее длинных рассуждений можно свести к следующему: в России Свечиной делать нечего: «Мое духовное развитие было бы остановлено в сфере, которая не оставила бы никакой свободы моему росту»[627].
Как бы высоко Свечина ни оценивала политический режим Николая I, она никогда себя с ним не ассоциировала. Ее монархизм имел прагматическую, а не религиозную природу: «В отношении государей я бы сказала, как протестанты в отношении Всевышнего: Служба без культа»[628].
Все, что выходило за пределы религии, для Свечиной являлось внешним (чужим) миром. Она часто бывала его внимательным наблюдателем и трезвым судьей, но никогда не связывала себя ни с одной из политических систем. Свою миссию она видела исключительно в сфере католической религии, и это обстоятельство делало бессмысленным ее возвращение в Россию и необходимым – присутствие во Франции в трудный для католиков период. Вернемся еще раз к письму Розавена. Показав невозможность руководствоваться религиозными принципами в управлении современной ему Францией, отец-иезуит продолжил:
Если вы хотите, чтобы Франции были возвращены ее древние, столь христианские законы, возродите в сердцах французов их древние религиозные чувства; но это не дело правительства или законов. Нужны новые апостолы, нужны горящие рвением миссионеры. Говорят, что именно духовенство создало Французское королевство, и только духовенство, т. е. религия, служителями которой являются священники, может его снова создать[629].
Общий упадок религиозных настроений во Франции не только не обесценивал усилия отдельных личностей по христианизации общества, но, напротив, делал их в глазах Свечиной еще более необходимыми. Для нее политика – это то, что имеет дело с массами, религия – с индивидуальностями:
Я не считаю, что вера умерла или умирает. Удаленная от масс, она с еще большей силой, искренностью и блеском сосредоточивается в индивидуумах[630].
В окружении этих индивидуумов Свечина видела оптимальную для себя среду существования. Именно они составляли тот тонкий слой французского общества, которое делало пребывание Свечиной во Франции осмысленным и деятельным. В цитированном выше письме к Голицыной она, оправдывая свое желание остаться во Франции, писала:
Я думаю, что могу сказать это без гордости: если бы вы могли увидеть, как протекает хотя бы один из моих дней, вы бы меня поняли и, возможно, одобрили бы. Я постоянно нахожусь в служении всем и всему; все, что полезно и милосердно, я допускаю в любых формах; и если все это не приносит блестящих результатов, я считаю, что задача моего дня выполнена по склонности моего характера. Вот так у меня тридцать – сорок друзей; слово, которое снова шокировало, потому что вы не признали его истинного значения. Друзья во множественном числе – это нечто совершенно иное, чем друг в единственном числе[631].
Характерно противопоставление двух значений слова «друг»: в единственном и во множественном числе. «Друг в единственном числе», в его русском значении, предполагает особую близость людей, порожденную самой жизнью, близость, которая не всегда предполагает общность идейных, политических, религиозных и т. д. убеждений, но зато ее непременным условием является проверка временем. Таких друзей не может быть много. Друзья же во множественном числе – это ближе к европейскому пониманию дружбы как наличия общих интересов и сотрудничества. В России у Свечиной осталось небольшое количество друзей ее юности, с которыми она за прошедшие годы утратила непосредственную связь, но сохранила в письмах атмосферу старой дружбы. Друзья Свечиной во Франции – это прежде всего братья по вере, с которыми ее объединяет общность религиозных устремлений и культурных интересов. Именно с этими людьми она связывает христианскую любовь к ближнему и видит в них важный источник распространения католицизма.
Отказ от «друга в единственном числе» ради «друзей во множественном» для Свечиной означает и момент самоотречения, и
