и представить себе не мог, что существует учение, которое с такой легкостью и силой властвует над умами. Вскоре я понял, что это учение было не чем иным, как католической верой; мое изумление стало еще больше. До этого я уже имел возможность <…> разобраться с иерархическим устройством Католической Церкви. Я думал, что понимаю эту власть папы, распространяющуюся на епископов, священников, простых верующих; но я не видел ясной разницы между этой властью и властью короля, распространяющего свою империю на все провинции монархии и на все классы общественного строя. В этой власти было что-то внешнее, что-то материальное, что запечатлевается в действиях, не проникая во внутреннюю веру воли, совести, интеллекта. Здесь я впервые увидел умы, совершенно свободные и совершенно разнообразные, добровольно подчиняющие свои суждения и мнения закону, учению, которое воистину царило над душами[639].
В салоне Свечиной католицизм и европейская культура органично соединялись, порождая ту особую атмосферу, которую отмечали почти все мемуаристы. Свои воспоминания о Свечиной Гагарин резюмировал следующим образом:
Пример г-жи Свечиной ясно показывает нам, что, не уходя из мира, не замыкаясь в монастыре, можно не только жить христианской и святой жизнью, но и осуществлять вокруг себя настоящий апостолат[640].
Это писалось уже после смерти Свечиной и после выхода двухтомного издания ее текстов, снабженных ее жизнеописанием, составленным А. де Фаллу.
Но можно сделать и другой вывод. То, что салон Свечиной стал одним из центров духовной жизни Парижа середины – второй четверти XIX века и сама она оказала влияние на целое поколение французских католических мыслителей, было подготовлено длительным процессом русско-французского культурного диалога, механизм которого был описан Ю. М. Лотманом. Французская революция вызвала эмиграцию французских аристократов и аббатов в Россию. Их появление в Петербурге пришлось на подготовленную почву: русская дворянская культура, сложившаяся к тому времени как культура двуязычная, быстро впитывала в себя идущие из Франции идеи. И в то время как в самой Франции жизнь шла вперед и все дальше уходила от канонов аристократической культуры XVIII века, в России эти традиции продолжали сохраняться, сначала в виде текстов, а затем и правил построения этих текстов. Молодость Свечиной, формирование ее культурных навыков и менталитета прошли в эпицентре этих культурных процессов. Когда же Реставрация во Франции создала спрос на старые традиции, в значительной степени утраченные в ходе революции и войн, тот тонкий слой русской культуры, который был образован усилиями прежде всего Местра, герцогини де Тарант, шевалье д’Огара и др., в лице Свечиной начал оказывать обратное воздействие на французскую религиозную культуру, и это воздействие по силе значительно превзошло первоначальные импульсы. Участие Свечиной в религиозной жизни Парижа было более продолжительным и ощутимым, чем участие Местра в духовной жизни России. Вектор культурного диалога, таким образом, поменял направление.
Глава седьмая
«Единственно возможная политика должна быть моральна»
(К истокам политической биографии декабриста М. Ф. Орлова)
Политическую биографию Михаила Федоровича Орлова обычно начинают с 1814 года, когда, по его собственному признанию, он «первый в России задумал план тайного общества»[641]. Истоки исканий этого декабриста исследователи, как правило, усматривают в войне 1812 года и заграничных походах 1813–1814 годов.
Орлов, – пишет М. О. Гершензон, – подобно большинству будущих декабристов, вернулся из французского похода, обуянный самым пламенным патриотизмом и жаждой деятельности на пользу Родины[642].
Таким образом, биография Орлова вольно или невольно подгоняется под общий стандарт декабристской биографии. И хотя это в определенной степени оправданно и даже неизбежно, нельзя не заметить, что при таком подходе утрачиваются индивидуальные черты идейных исканий, то, из чего складывается жизненный путь конкретного человека с его непредсказуемыми встречами, скрещениями судеб, взглядов, убеждений и т. д. Подобного рода «случайные» факты, не укладывающиеся в заранее заданную схему, трудны для истолкования. Поэтому на них либо не обращают внимания, либо считают их малосущественными, не оказавшими влияния на дальнейшее развитие личности. А между тем именно они позволяют лучше разглядеть неповторимые черты в облике представителя того или иного лагеря, понять, что выделяет его не только на фоне противников, но и среди своих.
В биографии М. Ф. Орлова таким эпизодом является его письмо к Жозефу де Местру от 24 декабря 1814 года. Впервые оно было опубликовано в 1821 году в качестве предисловия к книге Местра «Рассуждения о Франции». Это было четвертое и последнее подготовленное самим Местром издание. Он скончался в феврале 1821 года, не дожив до выхода книги в свет. Письмо Орлова было передано издателю Антуану Барбье вдовой писателя, которая исполняла, скорее всего, волю покойного супруга.
Что же касается Орлова, то он вряд ли знал об этой публикации – во всяком случае, на этот счет нет никаких свидетельств. Издатель не стал полностью называть его фамилию, ограничившись указанием начальной буквы и званием: «М. О… général au service de S. M. 1’Empereur de toutes les Russies[643]»[644]. О том, что литера «О» расшифровывается как «Орлов», говорилось во французском журнале «Бюллетень библиофила» за 1854 год[645]. Его издатель Тешнер, возможно, располагал автографом, местонахождение которого в настоящее время неизвестно, – но и несмотря на это, авторство М. Ф. Орлова сомнений не вызывает.
Первым из исследователей декабризма на письмо обратил внимание В. И. Семевский. Однако исследователь ограничился лишь кратким изложением его содержания, отметив, что «письмо это чрезвычайно любопытно потому, что показывает, насколько не установились еще в это время политические взгляды Орлова, насколько далеки они были даже и от того недостаточно последовательного либерализма, которым он отличался позднее»[646]. В связи с русскими контактами Местра письмо М. Ф. Орлова привлекало внимание А. Н. Шебунина и Дж. Берти[647]. Оба автора отмечали временный характер совпадения взглядов Орлова и Местра, подчеркивая, «что в дальнейшей своей деятельности Орлов эволюционировал влево»[648]. И наконец, в 1963 году французский оригинал письма и его русский перевод были опубликованы в академическом собрании сочинений Орлова, подготовленном С. Я. Боровым и М. И. Гиллельсоном. Опираясь на уже сложившуюся традицию восприятия этого письма, С. Я. Боровой писал: «Не следует забывать, что в данном случае мы имеем дело с ранним, незрелым произведением Орлова»[649].
Не оспаривая подобную точку зрения по существу, отметим лишь, что оценочная характеристика не может избавить исследователя от анализа содержательной стороны документа и выяснения его места в процессе эволюции воззрений автора.
Поводом для написания письма послужила книга Местра «Рассуждения о Франции», которую автор дал для прочтения Орлову в конце 1814 года. Сам факт сближения этих людей кажется странным, и, если бы не письмо Орлова, его вполне можно было бы считать невозможным. Слишком многое разделяло шестидесятилетнего сардинского посланника при петербургском дворе и двадцатишестилетнего генерала с богатым боевым опытом за плечами. Нелегкий жизненный путь Местра с извилистыми идейными
