унесутся в вечность.
Под музыку артисты расходятся. На одном краю сцены высвечивается фигура Христа, на другом – Воланда. Маятник с нарастающей скоростью движется от одного к другому: от света к тьме, от добра ко злу, он мечется между ними.
В финале будет гореть чаша вечного огня бедному автору, а актеры будут держать портрет Булгакова. Юрий Петрович чрезвычайно серьезен, а актеры от напряжения, как это часто бывает, все хором хохочут. Иешуа – Пер Маттссон, давясь от смеха, объясняет рассердившемуся режиссеру, что он не может видеть серьезную рожу Воланда – Пера Мюрберга, который вот-вот лопнет от своей значимости. «Да ну вас к черту!» – машет на них рукой режиссер и плюет в их сторону. Мы уходим с Любимовым на обед. Актеры кричат ему вдогонку: «Не принимайте все так близко к сердцу, это всего лишь роман…»
Любимов сидит за столом задумчивый после письма от сына Никиты. Я спрашиваю, все ли в порядке. «Да что хорошего?» – отвечает он. Я понимающе киваю: из России, как правило, приходят плохие новости. Юрий Петрович улыбается: «Нет, просто поздравляет меня с днем рождения. Написал 20 сентября, за десять дней до дня рождения. Все-таки странно, что он был на могиле Володи и встретил этих ребят. Чудеса какие-то!» Чувствуется, что сын Никита для него как заноза в сердце. Он считает, что мало сделал для него, всю свою любовь сфокусировал на Петьке. В своей книге «Рассказы старого трепача» Юрий Петрович скажет: «Еще раз благодарю своего старшего Никиту, что он вновь и сильно повернул меня к вере!» Такое глубокое и искренне признание редко слетало с губ Любимова.
Потом он заговорил о Людмиле Целиковской. «У меня много было жен, а у нее еще больше мужей. Мне было за сорок, когда мы стали жить вместе, да и ей тоже. Мы знали друг друга давно – нагулялись, как говорится, от пуза…»
Потом Любимов повторил, что Сталин терпеть не мог Целиковскую, которая снималась у Эйзенштейна в роли царицы Анастасии в фильме «Иван Грозный». «Увидев ее на экране, Сталин сказал: "Для царицы она не годится. Какая это царица? Такими царицы не бывают". Как будто он был знаком со многими царицами… Целиковская была единственной актрисой, которую не наградили Сталинской премией за фильм об Иване Грозном. О Володе Высоцком начальство говорило то же самое: "Какой он принц? Повадки у него не те…" Чиновникам, конечно, виднее, какие повадки у датских принцев, они же каждый день с ними чаи распивают… Я тоже на Таганке не получил ни одной премии. Все мои артисты получали, только не я. Меня закрывали, открывали, снова закрывали. Я привык. Главное, что мои спектакли будоражили людей. Очереди знаете какие стояли?»
Любимов вновь подхватил тему о его бывшей жене: «Ходили слухи, что она была любовницей Сталина, но это вранье. Сталин ее не любил, а вот другие вожди обожали мою жену. Мы более пятнадцати лет прожили вместе. Она была очень умной, начитанной и сильной. Могла со всеми договориться, все устроить. Она мне помогла с театром, с репертуаром, с актерами!»
Возвращаемся в зал на репетицию. Любимов рассказывает артистам о коварном Лаврентии Берии – генеральном комиссаре госбезопасности, как тот ездил по центральным улицам Москвы на машине и выбирал себе молоденьких, симпатичных девчонок, которых везли к нему домой. Берия стоял в халате и поднимал тост за Сталина, а отказать было нельзя. Он спаивал свою жертву, а что потом происходило с бедными девчонками – одному Богу известно.
Начальник тайной полиции Афраний тоже будет носить пенсне, как Берия. Лакке Магнуссон спорит с Любимовым: он хочет, чтобы его Афраний был похож на Николая Ежова – генерального комиссара госбезопасности, расстрелянного в 1940 году. Режиссер смотрит на Лакке и говорит, что у него физиономия не детская, как у садиста-педофила Ежова. Начинаем повторять пьесу с самого начала, с «Пролога». Автор открывает дверь Христу – Иешуа, тот выходит, дотрагивается до пожарного занавеса. Занавес поднимается. Иешуа раскачивает маятник – запускает новое время, новую христианскую эру. Появляется Левий Матвей, он один на сцене торжествующим голосом оповещает мир об учении Христа: «Вечный, вечный свет!.. Я, Левий Матвей, его верный и единственный ученик!» Его прерывает надменный, презрительный голос Воланда: «Ты раб!» Подавленный от угрызения совести голос Пилата: «Ты не усвоил ничего из того, чему учил тебя Иешуа. Ты жесток, а тот жестоким не был!» Затем ясный и сильный голос Иешуа: «Опасаюсь, что путаница эта будет продолжаться долгое время. Ты неверно записывал за мной. Сожги ты, прошу, свой пергамент». Левий Матвей озирается и, задыхаясь, выкрикивает: «Нет! Нет! Нет!» Левий Матвей высоко поднимает руку с пергаментом и начинает один маршировать по сцене, которая внезапно наполняется шорохами, шумом, движением – сцена заполняется героями спектакля.
Берлиоз выходит на трибуну: «Ну-с, так, сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, если мне на Бронной свалится на голову кирпич…» Воланд пренебрежительно и беспечно: «Кирпич ни с того ни с сего никому на голову не свалится. Вы умрете другой смертью. Вам отрежут голову». Берлиоз недоумевает: «Враги? Интервенты?» Воланд поясняет: «Нет. Русская женщина, комсомолка». «Комсомолку» мы убираем, так как в шведском переводе это не одно слово, а несколько: член коммунистического союза молодежи (medlem av kommunistiska ungdomsförbundet).
Бездомный вбегает в зрительный зал и орет что есть мочи: «Перестаньте психовать! Перестаньте психовать, сволочи!» Выскакивают отовсюду «дурики» – мимы и две санитарки. Режиссер кричит им, чтобы не забывали, что они сумасшедшие, у них кататонический синдром – побольше странных движений. «Дрыгайтесь больше!»
После беспорядочного шума наступает тишина, и звучит так называемая музыкальная тема любви Бога. Иешуа: «Мы теперь будем всегда вместе, Пилат. Помянут меня, помянут и тебя». Пилат умоляюще смотрит на Иешуа: «Но ты мне скажи, казни не было? Молю тебя, скажи, не было?» Иешуа: «Ну, конечно, не было. Это тебе померещилось». Пилат: «Ты можешь поклясться в этом?» Иешуа кивает головой: «Клянусь».
Затем появляется процессия поющих «дуриков», которыми дирижирует Коровьев. Процессию сопровождают артисты в белых халатах. Шведские артисты поют свою традиционную застольную песню, одобренную режиссером.
Появляется Воланд, медленно раскачиваясь на маятнике и вглядываясь в зрительный зал: «Люди как люди… Любят деньги, но ведь это всегда было… человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны. Легкомысленны… Квартирный вопрос только испортил их…»
Елена Сергеевна пишет в своем дневнике: «Для М. А. квартира – магическое слово. Ничему на свете не завидует – [только] квартире хорошей! Это какой-то пунктик у
