вещь: коробочку с патефонными иглами.
Я понял, что мои песни – песни на семьдесят восемь оборотов – это те песни, которые пели мои родители и их гости за праздничным столом. Это те самые песни, под которые я засыпал и просыпался. Те, которые были подвержены смешным хулиганским переделкам, что надежнейшим образом свидетельствует об их безоговорочном народном признании.
Это те песни, о которых невозможно сказать, хороши они или плохи сами по себе. Я-то уверен, что они безусловно хороши, но это в данном случае неважно. Это неважно, потому что они вошли в состав крови. Так там, в крови, и циркулирует со скоростью семьдесят восемь оборотов в минуту “Одинокая гармонь” вместе со сказками Пушкина и “Мойдодыром”.
Понятно, что мое отношение к этим песням не раз менялось с течением жизни. В раннем детстве они были чем-то единственным и уже хотя бы потому не подлежащим сомнению. Мир был цельным и плотным, не предполагавшим даже смутного намека на существование каких-либо альтернатив. Потом начались “альтернативные” 60-е годы, и духовная десталинизация тех лет больно проехалась и по заветному репертуару. Эти песни оказались вдруг тоталитарными, сугубо советскими и даже лживыми – песнями злобных тупых стариков, тоскующих по сталинскому гранитному величию. И тогда в ход пошли песни старшего брата-студента про “дым костра”, про “Надю-Наденьку” и про “Ванинский порт”. Потом вступили приблатненная романтика и квазифольклор вроде “течет речечка да по песочечку” и “любо, братцы, любо”. А потом еще что-то – не важно что.
Но те самые песни не забылись, потому что забыться они не могли. И не в том дело, что в дни официальных победных торжеств их распевали всевозможные кобзоны. Это, в общем-то, прошло незамеченным. Песни эти каким-то непонятным, но естественным образом и на каких-то новых основаниях, косвенно связанных с практикой соц-арта и постмодерна, снова вернулись за наш общий стол. Вернулись обновленными и несказанно похорошевшими. Эту тенденцию, увы, подхватили шустрые попсовики со своими “старыми песнями о главном”, теми самыми, которые какие-то нервные люди сочли многозначительной приметой реставраторских поползновений. Глупость, конечно. Какие поползновения? Обычная бездумная конъюнктура. Но было все же довольно противно, как бывает противно всегда, когда что-то такое твое заветное не просто воруют, но еще и поганят до неузнаваемости.
Но мы все равно пели эти песни и не собирались отдавать их в чужие руки. Мы их и поем. И будем петь их и дальше, как мне кажется. Тем более что они окончательно уже избавились от деформирующего исторического контекста. И никакие соц-арт с постмодерном уже не нужны для оправдания. Да и оправдания никакого уже давно не нужно.
Недавно, кстати, меня спросили, не кажется ли мне, что столь душевное и любовное распевание вот этих самых песен есть знак ностальгии по советским временам. А я даже не стал отвечать на этот вопрос. Я полагаю, что человек с моей биографией, с моим социальным и чувственным опытом и с моей авторской репутацией – такой, какая она есть, – может позволить себе оставить этот вопрос без ответа. А в крайнем случае я могу ответить встречным вопросом: “А вы сами-то как думаете?”
2005
И дети там учатся в школе
Слово “школа” часто употребляют в переносном значении. Например, “тюрьма – это школа жизни”. В этом смысле можно смело сказать, что школа – это тоже школа жизни. Как тюрьма, как армия. Как все остальное.
Учит ли школа? Учит. Но учит в основном не тому, чему призвана учить. У меня есть стойкое убеждение, что все, что я знаю и понимаю в этой жизни, я знаю и понимаю не благодаря школе, а вопреки ей. Скорее всего, это не так. Но от этого стойкого убеждения избавиться невозможно.
Что остается нам от школы? Запах краски и побелки в сентябре и книжной пыли в мае. Запах хлорки круглый год. Голодный обморок в третьем классе и острое алкогольное отравление на выпускном вечере. А что еще? Не бином же Ньютона? Не образ же Базарова?
Что снится нам всю жизнь? Нам снится, что вот нам – уже таким, какие мы есть, вдруг по какой-то непонятной причине необходимо сдать химию за девятый класс. А еще нам снятся слова “Ведь можешь, если захочешь”. Или: “А голову ты дома не забыл?” Или: “Завтра в школу с родителями”. Или: “Звонок не для вас, а для учителя”. С каким же облегчением мы просыпаемся!
Недавно мы сидели с друзьями и вспоминали о фирменных учительских речевых конструкциях. А еще мы подумали вот о чем. Почему столько поколений учителей пользовались и продолжают пользоваться одним и тем же дидактическим инструментарием? Сошлись на том, что человек, ставший учителем и вошедший в класс с журналом в руке, с разной степенью бессознательности извлекает из-за пазухи ту же самую хворостину, которой его самого когда-то отечески охаживала родная школа. Компенсация, так сказать. Что-то подобное, хотя и в куда более жесткой и наглядной форме, происходит в армии, где старослужащие годами и десятилетиями воспроизводят по отношению к молодым те же образцы “педагогического” воздействия, каковые всего лишь год тому назад применялись по отношению к ним самим.
Каждое первое сентября моя деканша (а я учился в пединституте), открывая общее собрание, свою речь начинала так: “Учитель… – говорила она мечтательно и делала эффектную риторическую паузу. – Слово-то какое!”
Ну, слово. Обычное слово. Учителями были Лао-цзы, Иисус из Назарета, пророк Мохаммед, учительница Александра Николаевна, которая в моем сочинении на тему “Как я провел выходной день” исправила слово “аттракционы” на “антракционы”. Учителем была учительница знакомого мальчика, которая на вопрос, что означает слово “юнкер”, уверенно сказала, что юнкер – это “юный керенец”. Много было замечательных учителей в нашей и не нашей жизни.
Впрочем, было бы вопиюще несправедливым утверждать, что не было и нет приличных и даже прекрасных учителей. Разумеется, были и есть. Я лично знаю нескольких превосходных учителей. Но хорошие учителя не хуже, а лучше нас с вами знают цену школе как учреждению, ибо они знают ее, так сказать, “из-за кулис”. Кстати, о кулисах. Почти так же, как и школу, я недолюбливаю театр. Театр как институт. И там, и там надо сидеть не шелохнувшись. И там, и там тебе назойливо впаривают собственную картину мира. И там, и там притворяются кем-то другим. И там, и там существует малоприглядная закулисная жизнь, которая не может не проявить себя на сцене или у школьной доски.
Как забыть вас, школьные годы чудесные? Сидишь в классе, ждешь спасительного звонка, рассматриваешь во всех подробностях камею на темно-синем платье Надежды Федоровны или давным-давно проткнутую указкой дыру в географической карте, как раз посреди Африканского континента. Что там, за этим измятым
