плоским миром? Какие тайные ходы?
Тут же вспоминается Буратино и старый советский фильм про него. Там была трогательная, спетая детским хором песенка про заветную страну, где всем хорошо. Короче говоря, речь шла о великом Советском Союзе – о чем же еще. Была и строчка про то, что “и дети там учатся в школе”. Вот дурачок Буратино пробирается через потайную дверцу в каморке старого Карло прямиком в мой класс. Он полон надежд. Он еще не знает о том, что Надежда Федоровна с ее указкой еще, может, и похлеще будет, чем какой-то неуклюжий Карабас-Барабас с его плеткой. Не спеши, подумай, деревянная твоя башка.
2006
Запах хвои
Празднование Нового года – явление сугубо советское. Не в том смысле, что оно, как и большинство советских праздников, было изобретено большевиками, а в том, что оно стало компромиссной заменой “мракобесного” Рождества Христова. В первые годы советской власти Новый год третировался наряду с Пасхой, Троицей и прочими опиумами для народа. Но как-то он все же просочился в советский быт.
Сначала Новый год был праздником полуофициальным, а первое января было вполне себе рабочим днем. Потом он стал окрашиваться в казенные цвета. Но очень постепенно. Я застал те баснословные времена, когда генсеки еще не оскверняли интимного новогоднего таинства своими глубокомысленными физиономиями во весь экран телевизора. Да и телевизоры, представьте себе, были не всегда.
Воспитательная роль партии осуществлялась поначалу почти партизанскими методами. На елочных ветвях наряду с безыдейными шишечками, шариками и обернутыми в фольгу грецкими орехами там и сям стали обнаруживаться картонные красноармейцы в буденовках, танки Т-34 и самолетики с красными звездочками на крыльях. А большая красная звезда – клон звезды кремлевской – венчала всю елку, придавая ей вид Спасской башни. У ворот башни, как это и положено, стоял бдительный чекист, но конспиративно притаившийся в хвойных ветвях и деликатно – по случаю праздника – замаскированный под Деда Мороза.
Отдельная вещь – это каникулярные детские елки. Это может показаться странным, но я их никогда не любил, даже в раннем детстве. Толпы возбужденных сверстников, профессионально хриплые голоса идиоток-снегурочек вперемешку с тревожными голосами мамаш, потерявших в толпе свое чадо, никогда особо не занимали мое воображение. Ну, разве что подарки… Но и это, как говорится, до поры до времени. Никогда не забуду, как по дороге домой с очередной елки я схомячил все содержимое нарядного картонного пакетика и чем все это закончилось.
А еще я помню, как однажды, уже во взрослом возрасте, я возвращался из гостей, где встречал Новый год. Это, естественно, было первого января, часов в десять-одиннадцать утра. Вагон был почти пуст. Кроме меня там сидела парочка – характерно бледный мужчина и очень оживленный мальчик лет восьми. По нехитрой мизансцене было понятно, что папаша (не иначе как в наказание за дурное поведение) был командирован сопроводить сынулю на праздничную елку в какой-нибудь очередной Колонный зал. Непонятно было только одно: до каких же степеней бессердечия надо было дойти, чтобы назначить детский праздник на такое непростое время.
Ребенок был воодушевлен необычайно. Предвкушая неземные восторги, он всю дорогу приставал к отцу: “Пап, а Дед Мороз будет?” – “Будет”, – с плохо скрываемой ненавистью отвечал папаша, который по очевидным причинам был настроен куда менее энтузиастически, чем его сын. “А клоуны будут?” – “Будут тебе клоуны. Помолчи минутку”. – “А подарок?” “И подарок”, – обреченно отвечал безуспешно пытавшийся хоть чуть-чуть вздремнуть счастливый отец семейства. Для того чтобы представить себе его пламенные чувства по отношению к предстоящему мероприятию, а заодно и ко всем прочим мероприятиям подобного рода, особо изощренного воображения не требовалось.
Нет, ну их, эти елки!
Да и что такое весь этот Новый год? Стадная глупость, обнаруживаемые в самых неподходящих местах неопрятные хвойные иголки, пьянство да обжорство, апофеоз неумеренности, чреватый тяжелым и стыдным похмельем.
Все это так.
Но это и не так, ибо для многих поколений этот самый Новый год навсегда стал калиткой в другой мир – мир дооктябрятского детства, невнятных семейных преданий, летучих и прекрасных частностей, утробного тепла, мир, в котором такие пустячные вещи, как запах хвои или мандариновой корки с шампанским хлопком и бенгальским шипением, взрываются внезапным и ослепительным ощущением того, что не вчера мы родились и не завтра умрем. И хотя с годами это ощущение заметно притупляется, живет оно с нами до самого конца. И даже если бы мы и захотели, нам все равно никогда не расстаться с ним, с Новым годом.
2006
Бесполезное наследство
Ни за что не стал бы писать, говорить и даже особенно думать что-либо на эту тему, если бы не утренний телефонный звонок. Мне вообще-то в последнее время стали звонить разные люди из разных изданий и задавать разные, подчас экзотические вопросы, имея, очевидно, в виду, что я человек бывалый и к тому же за словом в карман не полезу. Я и не лезу, но вовсе не потому, что ответы на все проклятые вопросы прошлого, настоящего и будущего у меня наготове, а скорее потому, что твердо знаю, что ни черта путного я в кармане не найду. В общем, чаще всего я отнекиваюсь, ссылаясь на то, что “я сейчас говорить не могу, потому что нахожусь в очень шумном месте и пробуду в этом шумном месте очень долго”.
В этот раз меня настиг очень юный, чтобы не сказать подростковый девичий голос и сказал: “Лев Семенович, здравствуйте. Меня зовут Настя. Я корреспондент газеты такой-то. Мы вот тут как бы готовим материал про детские как бы игры. И делаем вроде как опрос среди интересных разных людей, типа ньюсмейкеров чуть-чуть старшего как бы возраста”.
“«Чуть-чуть старшего как бы возраста» – это хорошо, это политкорректно”, – благодушно подумал я, а она продолжала: “Вот скажите, в вашем детстве ведь компьютерных игр, кажется, не было еще? Правда ведь?” В последних ее словах прозвучала неуверенность, смешанная с робкой надеждой на то, что я немедленно разобью в пух и прах ее дерзкую гипотезу и восстановлю пошатнувшийся миропорядок.
“И мне так кажется”, – ответил я по возможности уклончиво, чтобы, с одной стороны, не врать, с другой – не слишком травмировать резким выбросом негативной информации не вполне оперившееся сознание корреспондента.
Из человеколюбивых соображений не стал я ей говорить, что не только упомянутых игр и не только компьютеров, но даже и самого слова, обозначающего этот расхожий бытовой прибор, когда-то не было и в помине. И было это, когда ничего такого не было, в общем-то совсем недавно. А если бы я захотел добить ее окончательно, то еще и признался бы
