Ознакомительная версия. Доступно 31 страниц из 205
И потом вообще поцелуй сейчас лишний, ибо не работает: «он меня обнял»…
3. Тут надо выстроить это дело, воспользовавшись рассказом, что ли!
Массовая культура рождает свой стиль – это, можно сказать, стиль-дизайн; понятие дизайна, включающее понятие моды и ее пульсации, выходит за рамки своего собственного смысла и становится стилем. Дизайн может вдруг использовать классицизм – и это будет «в духе классицизма», или импрессионизм – и это будет «в духе импрессионизма». Он может существовать в старорусском духе, в духе индийской интонации, смешивать стили, как краски, – одним словом, «Дизайн» оперирует принципами, как подходящими или неподходящими красками.
Программа дизайна – модно, добротно, шикарно, богато, полезно; «у нас на уровне мировых стандартов», «хорошо сделано» (это общая программа) – но тут прибавляется: «а все остальное не так уже и важно!».
Однако когда «дизайнеры» Никита Михалков и Павел Лебешев снимают «Родню», то тут столкновение с живой кровью Нонны Мордюковой и всего фильма становится основой драматургии, вернее, наддраматургии. И тогда стоит рассматривать это уже иначе: это новый (хоть и не новый) способ поисков подлинности драматургического конфликта.
Продюсерское мышление, дизайн как свобода от обязанностей верности стилю и даже смысла – все это надо бы подробнее рассмотреть. Во всем этом новый виток попыток раскрепостить себя от «смысла» как от пошлости. Ведь «смысловое» искусство стало ареной развлечений взбесившегося мещанина – реакция на это естественна. Мода – доминанта массовой культуры, робот-диктатор, стихия, разменянная на артикулы, шаблоны и стойкие предрассудки. «Дизайн» – рациональное зерно в стихии, в которой смешалось великое и смешное. Мода сделала этот шаг от великого до смешного и в этом приобрела иррациональный оттенок.
Благословение иррационального сделало моду почти живою с внешней стороны. Она приобрела пусть не страсть, но, во всяком случае, стала нервной. Замена страсти нервной взвинченностью стала самым главным перевертышем моды, люди поражены этим, как эпидемией, и т. д.
И все-таки в позах эстрадных певцов (молодых) совершенно не случайна личина пренебрежения, наплевательства, неуважения – это совсем не случайно кажется им красивым, рисующим их так, как им хотелось бы выглядеть. Неуважение как стиль поведения, соответствующий сегодняшним идеалам молодых, появилось не случайно. Уважать – унижаться: вот что чувствуют ребята. Официальный идеал требует уважения и почитания – это эмоциональная форма лояльности. Развязность – демонстрация свободомыслия самым примитивном способом. Это своеобразная нравственная эмансипация…
И опять вспоминаются слова: «Вы все, как на толчке, с красными рожами от натуги!» Как ребятам не презирать нас, когда все мы согласны практически на собачью свадьбу с любым Сизовым. И может быть, все это вовсе не попрание идеалов, а отстаивание идеалов, но… уже от нас!
Одним словом, не надо так отрицать то «негативное», что есть в ребятах. Надо не прокламировать уважение к детям, надо достигать их понимания. Одно хотелось бы проверить на психологическом эксперименте: куда ведет ребят адаптация к нашему времени? Не рождает ли в ребятах наше время того неверия, которое нас пугает, но именно того, которое может породить новые живые идеалы? Как им выживать в 2000 году? Нужен ли им наш идеализм?
Они очень хотят кому-то во что-то верить. Семьи (те, которые есть) хоть как-то их держат – ибо их любят. И пока их будут любить родители, она вертится!
Неясно об иррациональном характере современной моды[95]: а дело в том, что смешение модой великого и смешного, создание ценностного ряда под ее влиянием, развитие духа способом моды – это уже иррациональная ее жизнь. Сама мода в себе самой безвластна. Она подчиняется стихии – она вбирает в себя весь иррациональный мир химер и скрытого содержания жизни.
И это неточно – мода не безвластна сама по себе, но власть ее только форма власти стихии, которая есть развитие духа масс. Это давление до «потери сознания», автоматизма, грозящего гибелью.
Он неприятно радовался – как-то пузырился и косился, от него отлетали короткие смешки, он суетился, он расхваливал меня все более и более, и при этом все более и более старался унизить, ему хотелось целовать в задницу и при этом кусаться – он был потным, пьяноватым, провел раунд контакта делово и расстался со мной, оставив меня с намеком на возможность сотрудничества… (Десять лет он был парторгом в ЦДЛ – стал главным редактором студии им. Горького.)
Предложили сниматься в «Приключениях маленького Мука» – сценарий Фрида и Дунского, «Таджикфильм». Короля. Это все очень… лежалое. Это якобы хорошие роли – это стократное эхо: и сценарий, и роль…
Я жду! Не надо ждать!
Надо придумать сказку – пьесу. Для ТЮЗа, для всех театров.
Надо, чтобы пошел в дело «Вася Куролесов», но новый вариант, который можно сделать здесь.
Надо придумать Штирлица для себя, вроде «Семи смертей Васьки Клюквина» или что-либо в этом роде. Может быть, Васька – это то, что более всего сейчас нужно, может быть, картина о войне, где личная судьба сочетается с судьбами военных операций, могла бы сейчас интересовать – и это его финал. Я хочу, чтобы спел Володя Высоцкий, там вырезают и вставляют «Муслим Магомаев».
Но герой войны с приводами в милицию, с награждениями и т. д. – это народный герой.
Он должен не возникать из песен Высоцкого, а отлиться в них, вылиться в них.
Вот киноглава:
«Ванька (Васька) – дурак!» Он проснулся, его вынесло в проходную, он кого-то взял за попу – получил по физиономии и доволен…
Вот – его босоногое детство, снятое во дворах, где московский двор монтируется с тарусским или двором Торжка.
В конце 60-х Быков начал писать сценарий «Семь смертей Витьки-дурака», эдакого Ивана-дурака, который из всех тяжелейших ситуаций выходит победителем. После роли Бармалея в фильме «Айболит-66» ему хотелось сыграть трагикомическую роль, но через некоторое время он эту затею бросил, т. к. понял, что сценарий получается совершенно непроходимым. Здесь написано Васька Клюквин, но в рассказах Быков называл его Витька-дурак. Упоминание Высоцкого неслучайно. При назначении Быкова главным режиссером Ленинградского театра Ленинского комсомола в 1959 году он поехал искать актеров в Москву. В театральном училище студии МХАТ увидел Высоцкого в выпускном спектакле «На дне» Горького, но он был женат и предпочел Москву, а добрые приятельские отношения остались у них до конца жизни Высоцкого. И кинематографическая судьба В. Высоцкого и судьба его песен для фильмов были хорошо известны Р.А.
19.05.83 г
А вот и новости! Вместо того чтобы организовать работу, пока я болею, студия решает законсервировать картину. Что это? Наглость – это конечно, но
Ознакомительная версия. Доступно 31 страниц из 205
