августе 1983 года Любимова пригласили поставить спектакль «Преступление и наказание» в Лондоне. Из Советского Союза его выпустили, а обратно не впустили и лишили советского гражданства. Любимов спрашивал: «Кем же вы меня теперь сделали: грузином, таджиком, французом? Я как был русским, так им и остался».
В марте 1984 года Любимова уволили с поста художественного руководителя Таганки из-за отсутствия на рабочем месте «без уважительной причины». А в июле росчерком пера Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Президиума Верховного Совета СССР Константина Устиновича Черненко Любимова лишили советского гражданства. Театр на Таганке был обезглавлен.
Худруком театра назначили Анатолия Васильевича Эфроса – режиссера и худрука Театра на Малой Бронной. Актеры Таганки просили Эфроса не брать на себя эту роль, так как они ждали возвращения своего режиссера, наставника и мастера – Юрия Петровича Любимова. Решение взять на себя руководство чужим театром стало для Эфроса трагической ошибкой, стоившей ему жизни. Жизнь и работа Эфроса на Таганке в 1984–1987 годах превратились для него в каторгу. Преданные Любимову актеры безжалостно травили нового худрука, прокалывали шины его автомобиля, резали дубленку, посылали анонимные оскорбительные письма. После смерти Эфроса актеры театра демонстративно игнорировали прощальную панихиду затравленного ими режиссера, что до сих пор не укладывается в голове. Актеров Таганки в Москве называли актерами-убийцами.
Любимов из-за границы тоже подливал масла в огонь: он называл Эфроса предателем, а его поступок некорректным. «Он чужой моему методу работы в театре, – утверждал Любимов. – Эфрос пытается разрушить все то, над чем я столько лет работал с актерами, когда создавал свой ансамбль».
Любимов вспоминает, как в мае 1984 года, после премьеры «Риголетто» во Флоренции, ему позвонил русский писатель-диссидент, редактор журнала «Континент» Владимир Максимов, и передал последние известия из Москвы. Максимов сказал, что в Москве шел «Мастер», и на реплику Маргариты «Верните мне мастера» зал зааплодировал и стал скандировать: «Верните Любимова! Верните Любимова!» А на реплику «Этот тип с Малой Бронной» зашипели: «Эфрос, убирайся!»
Мы с Любимовым встречались с Владимиром Емельяновичем Максимовым в Брюсселе. Там же, в Брюсселе, проживала моя хорошая приятельница Вирджиния Хаггард, дочь бывшего консула Великобритании в Америке, написавшая интереснейшую книгу о своей жизни с Марком Шагалом. Вирджиния прожила с Шагалом семь лет, с 1945 по 1952 год. В 1946 году у них родился сын Дэвид, но Шагал отказался дать ему свою фамилию.
Однажды, гуляя со своей пятилетней дочкой Джин в Центральном парке Нью-Йорка, Вирджиния встретила Иду, дочь Марка Шагала, которая рассказала молодой незнакомой женщине о своем отце. После смерти любимой жены Беллы он впал в глубочайшую депрессию. Ида предложила Вирджинии поработать у них. В тот момент Вирджиния остро нуждалась в деньгах, так как ее первый муж театральный художник Джон Макнил лишился рассудка и попал в психиатрическую больницу, а родители-аристократы отказались от нее из-за выбора супруга, какого-то безродного шотландца.
Появление красивой, стройной, образованной молодой женщины, владеющей несколькими языками, возродило в художнике желание жить и творить. Шагалу шел пятьдесят восьмой год, а Вирджинии исполнилось всего тридцать. Вскоре они переехали из Нью-Йорка во Францию, где Вирджиния взяла на себя роль секретаря Шагала.
В книге «Моя жизнь с Шагалом: семь лет изобилия» (My Life with Chagal. Seven Years of Plenty with Master as Told by the Woman who Shared them)[22] Вирджиния говорила, что Шагал много рассуждал о любви, он рисовал любовь, но не любил. Единственной любовью всей его жизни была Белла.
В 1952 году Вирджиния ушла от Шагала, а его новая жена Валентина Бродская позаботилась о том, чтобы о гражданской жене художника все поскорее забыли. Она называла семилетнюю жизнь Марка Шагала с Вирджинией Хаггард «греховным романом». Единственного сына Шагала Дэвида Валентина перестала пускать на порог. Он стал певцом и композитором, сейчас живет в Париже.
В доме у Вирджинии висело несколько работ Шагала и Пикассо. Узнав, что я интересуюсь творчеством Поля Дельво, Вирджиния и ее муж Анри Сторк вызвались взять меня к своему другу, в то время уже совсем слепому.
Но мы заболтались до поздней ночи: они восторгались фильмами Андрея Тарковского и хотели все о нем знать, так что визит к моему любимому сюрреалисту не состоялся. А как бы хотелось своими глазами увидеть мистические полотна с застывшими в вечности женщинами, вокзалами, поездами, трамваями… На прощание Вирджиния подарила мне свою книгу с надписью «Лейле, которая излучает оптимизм и тепло. С любовью, Вирджиния».
Юрий Петрович был потрясен знакомством с Вирджинией и ее гражданским мужем Анри Сторком – бельгийским кинематографистом, автором семидесяти фильмов, одним из крупнейших представителей авангардного кино. Всю жизнь Вирджиния увлекалась фотографией. Она сделала несколько портретов Любимова и меня в своем саду.
На следующий день мы с Любимовым отправились к Владимиру Максимову, где они спорили, страстно выражались «по матушке», решая злободневные русские вопросы «Что делать?» и «Кто виноват?». Андрей Тарковский чурался всей этой политизированной, скандальной диссидентской публики. Максимов, ненавидевший Советский Союз, все больше склонялся к мыслям известного философа и писателя Александра Александровича Зиновьева, сказавшего: «Мы целили в коммунизм, а попали в Россию». Зиновьев опубликовал с десяток антикоммунистических книг, но, по его словам, если бы он знал, чем все это кончится, он бы их никогда не написал.
В Лондоне я познакомилась с дочерью Вирджинии – художницей Джин, которая открыла мне семейную тайну: иногда Марк Шагал давал ей кисть и позволял «творить» на его холсте.
Частенько к Джин приезжала ее мать Вирджиния, и они вместе заходили ко мне в гости, и тогда мы погружались в воспоминания. Удивительная, всегда молодая, подтянутая, неунывающая Вирджиния умерла в Бельгии в 2006 году. Анри Сторк ушел из жизни еще в 1999-м…
Как я уже говорила, в мае 1988 года Любимов приехал в Москву по частному приглашению Николая Губенко, который возглавил Таганку после смерти Анатолия Эфроса. Через год, в мае 1989 года, Михаил Горбачев принял решение вернуть Любимову советское гражданство, и его имя вновь появилось на афишах Таганки. Одновременно с лишением гражданства у Юрия Петровича конфисковали квартиру; в свой первый приезд он жил у Николая Губенко и его красавицы-жены актрисы Жанны Болотовой. Свидание с родиной после пятилетней разлуки вылилось в «десять дней счастья и всеобщей любви».
В ноябре 1989 года Николай Губенко стал министром культуры СССР, как оказалось, последним. Как говорили актеры Таганки, Губенко «бился головой о политбюро», чтобы Любимову разрешили возвращение на родину. Любимов говорил, что Губенко сильнее всех просил его вернуться в СССР: «Без вас мы сироты… Пропадаем… Спасите…» Он даже плакал в трубку. Тогда Любимов решил: «Ну, если так,
