форме. Топила печи, заправила керосином лампы, навела порядок. Управилась, когда рассветало уже, но для начальства час работы еще не настал. Слышу скрип ступенек на крыльце, у входа я встала по стойке «смирно», автомат к ноге, жду. Первым вошел старший лейтенант — оперуполномоченный. Я, прихватив длинный рукав шинели, козырнула офицеру, подала руку для рукопожатия и, вытянувшись во весь свой небольшой рост, приготовилась слушать наставления. Но за нашим старшим лейтенантом шел еще один незнакомый офицер. Я и ему козырнула, прихватив рукав, и опять, как охотничья собака делает стойку, почувствовав зверя или птицу, я стремительно вытянулась по команде «смирно», но гость тоже протянул мне руку, чтоб поздороваться, а я забыла предлинный, вовсе не по мне, рукав шинели… Он поискал, поискал мою руку — не нашел, потряс за рукав и последовал за старшим лейтенантом, а спустя малое время раздался из кабинета зам. нач. штаба такой хохот, от которого меня сначала покоробило, а потом градом покатились по щекам слезы.
Днем вызвал меня к себе старший лейтенант. Явилась.
— Вам кто выдал такую шинель?
— Старшина, товарищ старший лейтенант.
— Но она же вам не по росту.
— Так точно, товарищ старший лейтенант.
— А что, более подходящей, ну, поменьше подобрать вам не могли?
— Никак нет, товарищ старший лейтенант, сказали, что для малолеток шинелей еще не нашили…
— Снимите и положите ее вон там, лучше повесьте на вешалку.
— Есть, товарищ старший лейтенант.
— Вы свободны. Да, передайте старшине, чтоб немедленно явилась сюда!
— Есть, товарищ старший лейтенант.
Сашку Манину все запросто называли по имени и фамилии, к ней так шло: Сашка Манина, Сашка Манина. Она и сама это знала, слышала и не обижалась, только со строгостью предупреждала, чтоб не при начальстве. Крупная, веселая, курносая, с кудряшками, которые, казалось, она и не расчесывала никогда, но все ее обличье и эти кудряшки очень располагали к ней, доброй, надежной, услужливой и всегда справедливой. И всем казалось: не будь у нас Сашки Маниной, проспали бы все, наголодались бы, обносились, сделались бы видом и поведением как пещерные.
Старшина Сашка Манина не сердилась, что из-за меня получила нагоняй или выговор, но через два дня, обмерив меня вдоль и поперек, сняв шнурком мерку, отмечая узелками длину рукава, ширину плеч, талию, отправилась в Жмеринку, а спустя еще два дня вручила мне новенькую шинель, заставила тут же ее надеть, пройтись, изобразить выправку — и осталась очень довольна, обо мне уж и говорить нечего — я даже спать в ней была готова, чтоб поверить, что вот она, моя шинелька, ладная, красивая!.. И домой в письме написала, что выдали нам новые шинели, моя на мне, как влитая… Но как поется: «недолго музыка играла, недолго фраер танцевал». Я уж сказала о том, что нас разбили по отделениям, и строевой мы стали заниматься по отдельности. Я, коль меньше всех ростом, то была первой, ведущей, то последней, замыкающей — и это ничего, но когда начинались команды, то левое плечо вперед то правое, то кругом, то опять кругом… А я же от роду левша и все время на этих занятиях пребывала в большом напряжении: левое, значит, сюда, правое, значит, туда, кругом — тоже понятно, но когда оказывалась первой (ведущей) и должна была точно исполнять команды: «левое плечо вперед», «правое плечо вперед», старалась следовать как положено, но под конец начинала путаться, и однажды дело кончилось тем, что все ушли вперед, а я, одна себе, под команду «выше ногу, тверже шаг» лихо — в обратную. Капитан Молочков, руководивший этими занятиями, сидя на ящике из-под патронов, так захохотал, так закрутил головой, что фуражка свалилась, а он, трясясь спиной, только поднимет голову, только глянет, как я вышагиваю «выше ногу, тверже шаг», но совсем в другую сторону, снова уронит голову. Когда всем отделениям была отдана команда «вольно!», и нашему тоже, — я оглянулась, как далеко упорола от своих, со всех ног ринулась их догонять… Тут уж, как говорится, кошке игрушки, мышке слезы…
Но и потом бывало всякое и не только со мной. Я ничего не рассказываю о своих военных успехах и неудачах, об этом куда лучше знает и помнит мой муж Виктор Петрович, бывший на фронте и разведчиком, и связистом, и, став писателем, напишет об этом достоверно и блистательно и не в одном произведении. Я же все стараюсь подойти к тому времени, когда и как нас свела с ним судьба.
А всякие негражданские, военные злоключения случались не только со мной. К примеру, была в нашем отделении Соня Валиахметова и мы все осуществляли над нею как бы шефство в определенном смысле. Она, татарочка, скромная, серьезная, исполнительная, часто, если не постоянно говорила: «Я ел, я ходил, я сделал, я дежурил» и так далее. И мы ее то поодиночке, то и хором поучали:
— Соня, надо говорить: я ходила, я сделала, я принесла. В общем, все в женском роде. — И однажды, когда ночью была объявлена тревога и построение, и команда «По порядку номеров рассчитайсь!» — мы четко отзывались: первый стрелок, второй стрелок, но когда очередь дошла до Сони, она громко и четко отозвалась: «Сетмая стрелка!» — снова смех и слезы. И потом, в столовой или за работой она вдруг с горькой обидой выговаривала нам: «Почему так учите, а потом смеетесь? Сами же учили, как говорить по-русски правильно надо: „я ходила, я сделала…“, а сетмая стрелка — не правильно! Почему?»
Однажды, когда наша часть находилась на Прикарпатском фронте, нас на все лето отправили в маленький польский городок на разгрузку — завал там получился, скопились горы мешков с почтой. Из писем, идущих с фронта в тыл, и особенно из тыла на фронт, мы знали многое, о чем нигде и никто не сообщал и теперь уж не сообщит… Как правило, при всяком отделении военной цензуры были руководители оперативных групп, а в помощники им назначали пять-десять человек из нашей части. Мне тоже доводилось, так сказать, быть не только цензором с присвоенным мне номером на штампике. Этой небольшой группе помощников надлежало не только читать письма «особой важности», но и «пикировать», то есть выбирать наугад пачку из проверенных уже писем и проверять тщательно. А надо сказать, что работа эта не простая и не легкая. Ведь многие, иные не по разу, болели чесоткой — письма же шли отовсюду: и из окопов, и из санбатов, и из населенных пунктов, бывших «под немцем». В помещении, где стояли длинные
