столы и за ними сидел и шуршал письмами наш брат — военные девчата, ехавшие воевать, а не выискивать в солдатских и в письмах из тыла какие-то тайные сведения, возле двери был прибит умывальник с соленой водой, и мы, иногда в очередь, почувствовав зуд на ладонях, меж пальцев, жестоко царапая ногтями, мыли руки круто соленой водой. Иногда это помогало, иногда нет и тогда приходилось обращаться в медчасть, где работали два мужика; один вроде бы фельдшер, злой, подозрительный, с усохшим лицом и тяжелым, колючим взглядом, особенно гораздый на слова, выражения и действия унизительные, обидные, жестокие, — он никогда не выбирал выражений, никогда не спрашивал о самочувствии, никогда не предлагал лекарств, зато отводил душу на пациентах, как на лютых врагах. Помощник его, Володька, был смазлив, играл на баяне, и никто никогда не видел его за работой. В общем, плохо приходилось тем, у кого чесотка перекидывалась на спину, на бедра, на голову. Давали мазь, но за какую унизительную цену, когда надо было выслушать такое, от чего, как говорится, уши вянут… Володька потом женился, а тот, иссохший от злости и наглости фельдшер, удобно и безопасно устроившись, вершил произвол.
Когда и я была зачислена в оперативную группу — мы стояли тогда в Большой Крошне, — чуть было не угодила в штрафную роту… Я должна была выписывать меморандумы и подлинник письма, заклеив и проштамповав — все по правилам, — отправить по назначению адресату, а меморандум вложить в другой конверт и отправить в СМЕРШ фронта. Мы часто работали от темна до темна, иногда при слабом освещении от движка, иногда при керосиновых лампах. Руководитель группы положил передо мной стопку писем, с которых надлежало мне выписывать меморандумы и поступать согласно предписанию. А работа цензора, о чем я уже обмолвилась, — мало сказать, что трудоемкая. Если даже не читать письма, особенно тексты на конвертах, то все равно было нужно вскрыть письмо, срезав узкую кромку слева, затем хотя бы перевернуть, согнуть ли вдвое само письмо, заклеить и подложить, подоткнуть под себя сбоку, чтоб заклеилось. Таким же манером заложить как бы проверенные письма с другого боку, и ты уж как бы провиснешь между веерами торчащими по обе стороны заклеенными письмами. Когда накопится другая партия, эти достаешь, штемпелюешь и отдаешь дежурному, который снует туда-сюда, раздавая или собирая уже прочитанные письма, и дает новую партию, иногда по блату: большей частью в той партии торчат уголки, с которыми дело шло быстро… Я и по сию пору, хотя уж не с той сноровкой, но все равно быстро стряпаю пельмени, особенно защипываю: беру пальцами обеих рук сочень с мясом, сильно давлю на концы, затем еще разок, уже посередке — и пельмень готов! А треугольник и того проще: три пальца обеих рук наготове, указательные как бы запускаешь вовнутрь, в сгибы уголка с той и с другой стороны с ходу разворачиваешь, глянул, что сверху нет, к примеру, «привет с СЗФ», что означало Северо-Западный фронт, пробежишь сверху вниз, не вникая в текст, не задерживая внимания, таким же манером складываешь, шлепнул штампик — и дело сделано! Задержки случались иногда только из-за того, если уголок-письмо был прошит нитками или тонкой проволочкой, тогда надо непременно распороть. Да еще случалось, что штамповали и национальные, хотя в конце стола сидели три мужика: два казаха и латыш, и им надлежало проверять те не по-русски написанные письма.
К концу рабочего дня так у нас болели ягодицы, что мы и ужинали стоя и не чаяли упасть на постель, тут уж не до танцев, которые иногда случались, не до гуляний, даже не до того, чтоб пойти в одичавший сад возле штаба, где росло много черешни, груш, слив и яблок, и мы часто бесшумно расходились и, бывало, не только наедались досыта, но и набирали с собой в кошелки, взятые у хозяев напрокат, на временное пользование.
Однажды вызвал меня к себе подполковник Ктиторов, начальник политотдела, и как только я остановилась у порога и доложилась, что явилась по вашему приказанию, начал на меня кричать, брызгая слюной, топать, подбрасывать на столе какие-то бумаги. Долго кричал и топал, затем, приоткрыв дверь, окликнул часового, приказал снять с меня ремень и погоны и велел пока отвести меня под конвоем в дом, в котором мы жили вчетвером. На другой день переселили к Федотовне — симпатичной и разговорчивой женщине с черными блестящими, даже игривыми вроде, глазами, что-то ей сказали и наказали, она согласно покивала головой, однако отношения ко мне не изменила и, если никого не было, поила парным молоком, угощала крупными сизо-матовыми сливами, под настроение рассказывала, что у нее есть муж Тимохвей, который обещает приехать в отпуск, и сын Иванко, тоже воюет — писарь он, потому что грамотный, и тоже обещали ему отпуск, только когда это еще будет?..
Днем Федотовна почти не бывала дома, то ли занималась какой работой, то ли гуляла по гостям, часто мазала в хате пол и белила ее снаружи — все ждала дорогих гостей. Огород был большой и пышный, но засаженный только наполовину, вторая половина была засеяна кукурузой и подсолнухами. Я уходила в огород и подолгу лежала в этих высоких и красивых зарослях. Лежу, гляжу на высокое небо, рассматриваю блестящие ремни — листья кукурузы и мохнатые исподу, большие, как лопухи, листья подсолнухов и жду, когда за мной придут и поведут на допрос, и опять будут топать и кричать, винить и уничтожать словами да грозными обещаниями, что плачет по мне штрафная…
Когда дневали-дежурили у штаба наши, свои же девчата, виновато сообщали, что велели привести меня к замполиту, шли рядом и рассказывали про жизнь и про работу, но если кто показывался на виду из командиров, тут же строжея голосом, приказывали идти на два шага вперед, чтоб ни шагу ни влево, ни вправо, а идти куда велят-приказывают…
Иногда приносили еду: завтрак, обед и ужин, и я вела счет времени именно по тому, когда приносили еду. Я много, почти постоянно беззвучно плакала, глядя на небо, на зелень, на все живое и такое прекрасное на земле даже в военное время, чего я не очень прежде и ценила в обычной жизни. Я плакала не от того, что жалела себя, нет, я плакала, когда пыталась представить себе позор и горе, который предстоит пережить моим родителям, узнав о моем предательстве, о котором я и понятия не имела, но о котором мне постоянно, с гневом и
