человека-затылка, пот естественного гения. Для меня это был первый удар по голове: гениальная разорванная форма; aus einem Guß; несмотря на разорванность, железная логика и воля. Второй удар: «Дамбартон Окс» — икона умиления, реставрированная и подкрашенная руками варваров. Третий удар: Орф в исполнении ансамбля красноармейской песни и пляски. На следующий день я был в полном унынии. Бывают дни уныния. С утра пьешь, куда-то идешь из дома в дома и наконец ночью возвращаешься домой. И хотя и дома невесело, но всё же дома, и нет того уныния. На следующий день после Орфа я слушал Палестрину и Орландо Лассо, Хиндемита и под конец Хоральную прелюдию Баха. И под конец я почувствовал: кончились удары по голове, кончилось уныние, я дома, хотя и немного скучно. Я дома: птицы имеют гнезда, и звери лесные — норы, а Сыну Человеческому негде приклонить голову. — Но это уже даст мне только «Canticum sacrum» Стравинского.
19 февраля. Естественно: человек имеет какое-либо желание. Он удовлетворил его и затем до появления следующего желания занимается своим делом, то есть действует. Но может быть так, что желание бесконечно, а объект желания в естественном состоянии всегда конечен. Или способность действия сократилась до нуля, тогда желание возросло до бесконечности. Объект может быть и физическим, и духовным, но и духовный ограничен, вернее, пользование им ограниченно. Например, я хочу слушать «Священную песнь св. Марку». Слушание продолжается, положим, полчаса. В эти полчаса я имею блаженство. Но вот я прослушал. Способность к действию у меня равна нулю. Что я буду делать дальше? Еще раз слушать? Но до каких пор? Желание не удовлетворится, даже если наступит усталость. Это уже какой-то практический предел. И здесь требуется совершить, или получить, или и то и другое вместе что-то противоестественное — благодать. Брамс, Четвертая симфония. Он усыпляет мою совесть, а я хочу, чтобы ее пробуждали. Воспоминание о каком-то благополучии, ушедшем и невозвратимом, а потому фальшивом, — вот что дает эта музыка. Шуман и сейчас современнее, потому что он в свое время был современным, а Брамс в свое время смотрел назад. То же «Бабушкины сказки». Как и Прокофьев, он благороден и добродетелен. Но и добродетели язычников — пороки. У Прокофьева — потому что он только благородный честный русский дворянин, у Брамса — потому что он не современен, то есть не живет сейчас. Прокофьев вне добродетели, его «Бабушкины сказки» в этом отношении внешни. Брамс — интенсивен, то есть внутри, и касается нравственности и веры, но не сейчас, поэтому тоже только «бабушкины сказки». Оба они только успокаивают, а надо мучить.
20 февраля. Бессмысленное занятие: искать критерий истины, надо искать не критерий истины, а истину. Из философов, может быть, один Спиноза сказал прямо: истина есть критерий себя самой. Это формально, а по содержанию: «Я есть истина и путь и жизнь». Поэтому вопрос о гениальности и графомании (Лёня 40 лет назад) практически для меня отпал. Откровения гения и бормотание идиота — одно и то же. «Бог избрал безумное мира, чтобы посрамить мудрых».
22 февраля. Что есть истина? — глупый вопрос. Апостолы желали истины, потому и увидели и получили, а образованный Пилат не хотел ее, а потому и не увидел, хотя она была перед его глазами. Он не искал истины, а исследовал критерий истины — это предлог для самоуспокоения, слабость духа.
24 февраля. Истина, когда имеешь ее, каждый раз открывается как новое, то есть всегда творение из ничего. Когда я рассуждаю о ней, я знаю, что знал ее и вчера, и год тому назад, когда же имею, то каждый раз сейчас впервые. Сегодня ночью, как впервые, понял: но ведь это так ясно: Слово стало плотью, не пришло к Сыну Марии, но стало Сыном Марии. Сын Божий стал Сыном Марии, стал им от самого рождения, а не только после крещения, когда сошел на Него Дух Божий. Может быть, это и есть рождение от Девы? В Томосе Льва: «Что рождает плоть — это человеческая природа, что рождает Дева — Божественное могущество».
Актуальность истины: ее нельзя исследовать, но только иметь: стучите и откроют вам; Царствие Божие силой берется, и употребляющие усилие восхищают его.
28 февраля. Шёнберг объяснил мне непонятное место из Библии — после оперы или оратории «Моисей и Аарон». Вот что значит золотой телец, который сделал Аарон по просьбе народа, когда Моисей долго не возвращался с Синайской горы: народ захотел Бога видимого и ощутимого, то есть религиозного соцреализма. Шёнберг и в оратории, и в «Современном псалме» подчеркивает невидимость и непредставимость Бога. Но человек боится чисто духовного и стремится к материальному. Духовность Бога — вот что это значит, и величайший грех слабость духа, когда человек не может, то есть не хочет, возвыситься до духа и заменяет его творением — предметом. Это язычество. Абсолютная трансцендентность Бога, хотя Он и здесь, со мною. Его нельзя ни представить, ни понять, и всё же все молятся Ему: Trotzdem bitte ich Wunder und Gnade und Gefühl Einigkeit mit Dir — то есть несмотря на абсолютную трансцендентность. Тот же грех и в художественном соцреализме. И у Трауготов, когда они уничтожают различие между душой и духом, — это соцреализм эмоционального.
Шёнберг, как Моисей, вывел искусство из египетского плена, вернее — из античного плена, античность построила теорию музыкального царства природы — консонанс и тяготение — «поет в душе».
1963
1 ноября. Савл стал Павлом однажды и бесповоротно. И всё же воспоминание о Савле стало жалом в плоть Павла, и его мучил ангел сатаны. Я же сколько раз на мгновение становился Павлом и снова возвращался к Савлу, как пес на блевотину свою. Сколько же у меня жал в плоти и сколько мучит меня ангел сатаны. И последнее жало: когда Бог хочет погубить, лишает разума. Как легкомыслен я был последнюю неделю до 16. Как будто затмение нашло, слабость, руки, ноги не поднимались, легкомыслие и слабость духа. Я жил как в тумане, я делал всё необходимое, всё что надо, а надо было собрать все силы, всё разумение, сосредоточиться в одной точке и сделать больше того, что надо было сделать. Знал же я, что в главном человек осуществляет неосуществимое, невозможное, но Бог лишил меня разума, или я сам, окаянный, не смог собрать себя и не осуществил неосуществимого. И теперь я уже не молюсь: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, но: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, казни меня.
Вот
