цветов липы, которые, как она знала, государь очень любил и т. д. Мы, с своей стороны, посвящали его во все подробности нашей детской жизни.
Теперь, вырастивши собственных детей, больше прежнего удивляешься любви государя к детям, его уменью примениться к ним, войти в круг их интересов. Известно, что личность его действовала обаятельно даже на взрослых; мы же его безгранично любили.
Многим из ребятишек государь дал шутливые прозвища. Так, один был «жених», потому что в 6 лет просил свою мамашу позволить ему жениться на гостившей у нас институтке Сашеньке Владимировой и заказал кухарке для свадьбы пирог с малиной. Его величество нашел, что «жених» умеет делать глазки, и часто просил его сделать их ему.
Раз мы удивились, увидев скачущим к нам обратно государя; оказалось, что государь хотел нас попугать, а вернулся только потому, что забыл заставить «жениха» сделать глазки. Другой карапуз, выросший из своих панталончиков, назывался «шотландцем». Третий, попавшийся на месте преступления во время ловли раков в мелкой речке и ничтоже сумняшеся присоединившийся к сопровождавшим государя, получил прозвище «музыканта», так как его промокшие сапоги все время скрипели. Государь говорил нам, что и своей дочке Маше он дал прозвище. «Отгадайте, дети, какое?» Мы ничего не придумали. «Утка – за ее походку».
Мы сообщали государю, когда появлялись первые грибы, когда начиналось купанье; ему было даже известно, у кого из дачников во время дождя подставляли корыто, так как крыша дачи протекала. Государь, с своей стороны, жаловался шутя на «противных» докторов, не позволяющих ему есть грибов и купаться и посылающих его в Киссинген, который он никогда не променяет на Крым. Встретившегося как-то разносчика с лотком на голове мы рекомендовали как «нашего Ивана Михайловича» (он регулярно приходил ежедневно из Царского с разными сластями). Однажды нас с государем застал в лесу сильный дождь; он сошел с лошади и встал под развесистую ель, детишки окружили его. Он забавлялся с самыми малышами, пугая их папиросным дымом и показывая свое уменье курить ртом, носом и даже ушами (вставив папироску в ухо и пуская дым ртом).
В это время с нашей группой поравнялась толстая баба с корзинкой на руке и подоткнутым от дождя подолом. Немедленно она была представлена императору каким-то малышом как «наша кухарка Ненила».
Насколько безыскусствен был наш детский разговор, настолько вычурно ответила государю одна наша дачница, занимавшаяся в парке со своими детьми. На вопрос его: «Что вы несете в корзинке?» (это были детские книги) – последовал торжественный ответ: «Детский ум, ваше величество».
Иногда мы видели государя и в другие часы, под вечер, или с великим князем Константином Николаевичем верхом, или в экипаже, причем государь сам правил. Так, он один раз приехал с великим князем Владимиром Александровичем на паре великолепных пегих лошадей и спросил нас, нравятся ли нам лошади и какой они масти? Мы ответили, что очень нравятся, а масти они пегой. «Моей дочке они тоже очень понравились, и она все просит, чтобы я ей купил для фермы “пегую” корову». В другой раз он шесть дней сряду приезжал верхом на белом арабском коне, каждый раз на новом, чтобы показать детям подарок турецкого султана.
Как-то раз государь поинтересовался, как мы проводим вечера, и, узнав, что играем в разные игры и танцуем под музыку (на флютгармонии[52]) одного дачника, немца около Красной долины, приехал вечером посмотреть на наши танцы.
Это было накануне отъезда царя в Крым, и, прощаясь с детьми, он каждого перекрестил и поцеловал в лоб, говоря: «Я люблю бывать с вами, дети, я с вами отдыхаю».
Но самое большое торжество для нас было, когда император, накануне спросив наших матерей, доверяют ли они ему своих детей, приехал в двухместной коляске с грумом[53] позади (правил он сам) и, велев груму остаться, пригласил детей садиться в экипаж, сколько влезет. Уселись пятеро в коляске и трое маленьких на месте грума. Государь, шутя, заметил, что он привык к тому, что институтки и кадеты таскают у него платки и рвут на память шинель, но предостерег нас, чтобы мы у него не вытащили папирос и не сломали бича. Тут же он рассказал, как напугал раз екатерининских институток в Москве. Возвращаясь из института, он захотел закурить, но оказалось, что барышни утащили все папиросы на память; он велел кучеру вернуться и грозно через швейцара потребовал, чтобы ему были возвращены все папиросы до одной. Испуганные барышни прибежали с извинением, но государь успокоил их, сказав, что он вернулся нарочно, чтобы их попугать. «Бич же, – сказал он нам, – мне дорог по воспоминаниям об отце, и за поломку его я взыщу без снисхождения. Это подарок королевы Виктории моему отцу во время пребывания его в Англии».
Это был длинный английский бич слоновой кости, украшенный золотой императорской короной, осыпанный драгоценными камнями.
Государь прокатил нас по всему парку, причем прогулка наша не раз прерывалась просьбой кого-нибудь из малышей, сидевших сзади: «Ваше величество, пожалуйста, остановитесь: гриб-то какой у дороги!»
В 1867 или 1868 году большие маневры были в окрестностях Царского Села, о чем нас предупредил сам государь, сказав, что в последний день сам проведет все войска через Новую Весь. Дня этого, понятно, мы ждали с большим нетерпением и, увидев императора въезжающим во главе войск, высыпали из всех дач, поцеловали, как всегда, у государя руку и прошлись рядом с ним по всей деревенской аллее, а на обратном пути важно раскланивались с отдававшими нам честь (надо думать, шутки ради) лицами государевой свиты. Вечером, по приглашению государя, мы были на бивуаке войск, расположившихся около деревни Тярлево, и были в восторге от фейерверка и веселья лагеря, отдыхавшего от трудов.
В мае 1871 года я ездила в Царское Село вместе с другими выпускными воспитанницами институтов для получения награды – первой золотой медали (шифры3 в нашем институте стали давать только недавно). Получив из рук самого государя медаль и его карточку, я имела счастье попасть в шарабан, в котором государь поехал со многими институтками из Большого дворца в Александровский, где жил тогда наследник цесаревич.
В шарабане было очень тесно, и его величество сейчас же вспомнил и рассказал институткам о нашей поездке с ним в Павловске. Мне же сказал, что как сейчас помнит наше первое знакомство: «Особенно мне нравились на вас красные рубашечки». (Тогда была мода на «гарибальдийки»[54], которые носили и девочки и мальчики). Затем спросил, на той ли еще живем мы даче, где приходилось подставлять корыто
