Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Рука судьбы

Всю дорогу я волновался и нервничал, боясь опоздать… И опоздал! Кинто умер за сутки до моего появления.

Манька Халява – хозяйка той малины, где он находился после ранения, – причитая и всхлипывая, вынесла из задних комнат небольшой узелок.

– Это для тебя, – сказала она, – Кинто специально просил передать.

Узелок был увесист; что-то в нем глухо звякало и перекатывалось. Недоумевая, я развязал тряпицу и увидел золотишко. Узнал те самые вещицы (кольца, брошки, медальоны, часы), которые Кинто похитил когда-то из моего тайника и затем проиграл Хасану.

Из-за этого дерьма мы поссорились, разошлись с ним. И вот теперь мертвый друг отдавал мне старый свой долг…

У меня дрогнули руки. Узелок распался, часы и кольца покатились со звоном по полу.

– На кой черт, – пробормотал я, – на кой мне все это? Проклятое рыжье.

И, взглянув на медальон, подвернувшийся мне под ноги, я с силой надавил на него каблуком.

Медальон хрустнул. Манька Халява – усатая грузная старуха – пала с воплем на пол и цепко схватила меня за ногу.

– Не губи вещь, – застонала она, – это ж деньги стоит!

– Ну а сколько? – быстро спросил я.

– Теперь уж и не знаю…

Она, кряхтя, собрала обломки в ладонь, подняла на меня белесые, выцветшие глаза:

– Разве ж так можно все-таки? Побойся Бога, жиган! За этакую штучку – была бы она целая…

– Я не про медальон спрашиваю, я вообще… Сколько весь этот товар в целом тянет? Что за него можно взять?

– Ну, тут надо сообразить, потолковать кое с кем. – Манька распрямилась, отвела со лба седую растрепанную прядь. – Золото золоту рознь, сам понимаешь! Опять же хлопоты… Товар-то ведь темный.

– Хорошо, – сказал я. – Соображай, делай что хочешь! А пока… – Я сложил щепотью пальцы и выразительно пошевелил ими. – Зада-точек!

– Сколько же тебе дать?

– Сколько не жаль.

Мы быстро сладили с ней, и я получил в качестве задатка хрустящую пухлую пачку червонцев.

Получил – и на следующий день запил, загулял.

Период этот помнится мне неотчетливо. Я жил тогда как в полусне. Постоянно хмельной, помутненный, с воспаленной, какой-то стонущей душою, шатался я по городу – по злачным местам, – бесчинствовал и предавался маразму. Я не только пил тогда, я еще и баловался марафетом. К наркотикам я приобщился уже давно; на Кавказе курил анашу, во Владивостоке и Средней Азии – опиум. Пробовал также морфий и кокаин.

Кокаин нравился мне, пожалуй, больше всего… Его, как известно, нюхают. Однако опытные марафетчики предпочитают не нюхать порошок, а втирать его в десны. Способ этот гораздо практичнее обычного; проникая со слюною в желудок, отрава держится дольше и действует сильней.

Я вот сказал: кокаин мне нравился. Тут я выразился не совсем точно. В принципе, ни один наркотик не нравился мне по-настоящему, всерьез, так, чтобы я не мог от него отречься. Тяжелая расслабленность и сонливость, наступающая после одной-двух трубок опия, болезненная истома, связанная с морфием и тирьяком, а также острое возбуждение, которое приносит кокаин, – все это казалось мне в результате чересчур утомительным и довольно скучным.

Да, да, скучным! Я видел сотни марафетчиков в России и вижу их тысячи здесь – на Западе; мои слова их могут удивить. Что ж, каждому свое. Я не чувствую настоятельной необходимости в том, чтобы регулярно подогреваться таким способом или, наоборот, тупеть и раздваиваться, погружаясь в небытие… В состоянии такого вот «небытия» однажды погиб – был зарублен топором – хороший мой приятель, кореец Ким.

Произошло это под Иманом, в Приморском крае. Насосавшись опия – выкурив несколько трубок, – Ким лежал на циновке и «плыл» (так по-блатному называется ощущение, которое возникает под действием наркотика). Он «плыл» и улыбался и, когда увидел занесенный над собою топор, даже не шевельнулся, ни о чем не спросил. Он принял удар безропотно и блаженно. И таким я его запомнил: рассеченный, раскроенный череп – и застывший в улыбке рот. Мертвый рот, по которому ползали, жужжа, зеленые навозные мухи.

Нет, я не любил так «плыть». И к помощи наркотиков прибегал лишь изредка, в те минуты, когда душа, изнывая, просит разгула и жаждет мгновенных утех.

Самым лучшим средством в подобных случаях является хороший глоток спирта, крепкая сигарета и в дополнение – несколько крупинок кокаина. Крупинки эти берешь на палец, тщательно втираешь их в десны, затем ждешь некоторое время. И внезапно чувствуешь, что мир не так уж безнадежно плох, как это только что казалось!

Да, я жил в те дни как в полусне. Алкогольный бред сочетался с бредом марафетным; все это тяжкой мутью заволакивало сознание. И в памяти моей – сквозь давнюю эту муть – сквозят лишь случайные, отрывочные картины.

Мне видятся одесские катакомбы: затхлый пещерный полумрак, шумное сборище, какие-то девки – голые и расхлыстанные. Одна из них сидит на земле, положив на колени мне голову. Она сидит и что-то лопочет протяжливо: то ли поет, то ли плачет, не разберешь. Лица ее я не помню. Помню только татуировки. Низ живота ее украшен крупной овальной надписью: «Добро пожаловать!» На одной ноге – на гладкой ляжке – начертано: «Смерть легавым – жизнь блатным». На другой – изображено сердце, пронзенное стрелою, и под ним: «Помру за горячую еблю!»

Мне видится также цыганский табор в предместьях города, на Ближних Мельницах. (Цыгане ютились там не в шатрах, как обычно, а в бараках, – это были так называемые зимующие цыгане.)

…Развалясь на пыльном ковре, я покуриваю и беседую с цыганами о Копыловых; семью эту знают здесь. Недавно только виделись в Армавире со стариками и с Машей; у нее, оказывается, родился сын – сероглазый горластый парень, названный Михаилом.

– А отец, – волнуясь, спрашиваю я, – отец его кто?

– Неизвестно, – отвечают мне. – Тот парень, с которым она живет сейчас, взял ее уже с приплодом…

– Значит, она замужем?

– Да, а как же!

– И хорошо живут?

– Душа в душу. Дай бог всякому.

– Кто ж он такой?

– Гитарист из ансамбля. Теперь в армавирском ресторане выступает. Любит Машку, одевает, балует… Подвезло бабе, поперло.

– Ну, а к ребенку как он относится?

– Да как. Известное деле! Если уж любит – все остальное пустяк… Хорошо относится, по-родительски, справедливо.

– А парнишка, он что – действительно сероглазый?

– Сама видела, – отвечает мне пожилая сухощавая цыганка, – глаз серый, с желтизной. А личико щуплое, плаксивое, губастое…

«Мой, – соображаю я, – ну конечно!» – И чувствую торопливые тяжкие толчки в сердце: «Мой! Мой! Мой!»

И снова я хлещу водку, завиваю горе веревочкой, шатаюсь в беспамятстве по