русификацию, а создание новой нации свободных людей[724]. Мысль, что народ, находящийся в рабстве, не может составлять нацию и что освобождение крестьян положит начало формированию нового русского народа, разделяли многие декабристы. Споры велись лишь о том, каким образом этого достичь: нужны ли быстрые, решительные действия или же для начала необходимо подготовить конституцию.
Орлов, видимо, с самого начала был настроен весьма решительно. После появления разногласий с Александром I, которые обозначились уже в 1815 году вокруг польского вопроса[725], он стал смотреть на себя как на человека, способного самостоятельно спасти Отечество. Роль законодателя в том смысле, который был заложен в этот термин Местром, явно тревожила его воображение. Для ее осуществления, казалось, имелись все условия, как объективные (пробуждение народного самосознания, историческая молодость русской нации), так и субъективные (его собственная знатность, богатство и слава). К этому добавлялись огромное честолюбие и безграничная вера в свои силы. Прекрасный оратор и публицист, Орлов в своих выступлениях постоянно заявляет, что его оружие не слова, а меч.
Рука, обыкшая носить тяжкий булатный меч брани, – говорил он при вступлении в литературное общество Арзамас, – возможет ли владеть легким оружием Аполлона, и прилично ли гласу, огрубелому от произношения громкой и протяжной команды, говорить божественным языком вдохновения или тонким наречием насмешки?[726]
Эту же мысль Орлов повторил в речи, произнесенной в Библейском обществе: «Воспитанный на бранном поле и чуждый хитростям красноречия, я мало умею повелевать вниманию и порождать уверение в сердцах»[727].
Нельзя не заметить, что само противопоставление слова и дела у Орлова является блестящим риторическим приемом. А упомянутая речь может служить ярким примером русской ораторской прозы начала XIX века. Характерно, что П. А. Вяземский, прочтя ее, воскликнул: «Ну, батюшка, оратор!»[728]
В речах Орлова чувствуется готовность к самым решительным действиям. Была ли у него стройная политическая программа, из тех, что тщательно обдумываются в тиши кабинетов, и тех, что были у таких крупнейших идеологов декабризма, как Н. И. Тургенев, П. И. Пестель, Н. М. Муравьев? К сожалению, сохранившиеся источники не позволяют ответить на этот вопрос с определенностью. Но хорошо известно, что у Орлова был четкий план практических действий, изложенный им на московском съезде Союза благоденствия в начале 1821 года. После работ С. Н. Чернова, М. В. Нечкиной, В. В. Пугачева и С. С. Ланды[729] можно с уверенностью утверждать, что предложения Орлова – печатать фальшивые деньги, завести типографию для выпуска антиправительственных брошюр и поднять 16-ю дивизию – были вполне реальны. Вопрос о том, как силами одной дивизии, дислоцировавшейся в Кишиневе, свергнуть самодержавие, для Орлова решался очень просто. Свобода органично присуща как отдельному человеку, так и целому народу, поэтому рабство, в котором пребывают миллионы людей, – чисто внешняя и вынужденная форма. Достаточно всего лишь одного или нескольких инициативных людей, способных бросить клич к освобождению, и все пойдет само собой. «Найдись у нас, – писал Орлов А. Н. Раевскому в 1819 году, – десять человек истинно благомыслящих и вместе с тем даровитых, все приняло бы другой вид». «Одно событие, – обращается он к тому же адресату, – и все изменится вокруг меня»[730].
Уверенный в своей силе и в правоте своих убеждений, Орлов, видимо, мало заботился о написании конституции. Россия и так готова к свободе – нужен лишь вождь, который возглавит движение. Д. В. Давыдов отмечал: «Орлов <…> идет к крепости по чистому месту, думая, что за ним вся Россия двигается»[731].
Этим объясняется относительная политическая умеренность Орлова при готовности на самые радикальные действия. Конституционные проекты, обсуждавшиеся в тайных обществах, казались ему неприемлемыми для России, так как они «отвергали силу обстоятельств и постепенность дарованных прав, а руководствовались одною только умозрительною теориею, не признающею никаких оттенков в различии нравов и обычаев народных»[732].
Имеется в виду стремление Никиты Муравьева использовать иностранные конституции как образец для русской. В этом отношении Орлов был явно ближе к Местру с его пониманием конституции не как сочиненного проекта, а как естественного выражения национальных особенностей, включающих в себя нравственные, религиозные, географические и политические черты, присущие исключительно данному народу[733].
Эти идеи Местра органически вписывались в общий романтический колорит эпохи, когда народ считался единственным выразителем национального духа, а законодатель представлялся как личность, в максимальной степени наделенная национальными чертами. Последнее обстоятельство давало ему право вести за собой народ и определять рамки народного бытия. Но вместе с тем законодатель противопоставлялся народу, как гений толпе, как творец объекту прилагаемых усилий, как ведущий ведомым. Психологически это был человек иной среды, хотя он и ощущал свою связь с национальным началом.
В личности Орлова причудливо переплетались крайний европеизм и столь же крайний патриотизм. Вигель отмечал: «В Михаиле Орлове почти все заимствовано с Запада»[734].
И не только желчный Вигель, но и добродушный А. И. Тургенев, весьма расположенный к Орлову, хваля «его страсть к благу Отечества», не удержался от упрека: «Вот школа аббата Николя! Ум и сердце в нем свои, а ученье, то есть недостатки в оном, принадлежат образу воспитания»[735].
Следует отметить, что для А. И. Тургенева педагогическая система Николя была воплощением антинационального начала. Но именно европеизм Орлова, его оторванность от народной среды породили в нем страстное стремление к слиянию с ней. Во всех вопросах, касавшихся столкновения интересов Запада и России, начиная с восстановления Польши и кончая «Историей» Карамзина, Орлов занимал крайне патриотическую позицию. Эту черту Н. И. Тургенев назвал «патриотизмом раба».
Чем патриотичнее проявлял себя Орлов, тем заметнее становился его европеизм. Ярким примером могут служить строки его письма сестре декабриста С. Г. Волконского, Софье Григорьевне, посвященные воспитанию ее детей:
Пусть постигнут они глубину духа их родного языка! Пусть вся переписка их с Вами, с их отцом, с друзьями всегда будет на русском языке! Именно приказывайте им это, и никогда не должно быть двух мнений в этом вопросе. Возвращайте безжалостно все письма, где они примешают хотя бы одно иностранное слово[736].
Оригинал письма написан по-французски. Между тем ни Орлов, ни его корреспондентка не замечают неестественности в том, что русский патриот, призывая к изучению родного языка, сам пользуется при этом французским языком. На идеологическом уровне французский язык воспринимается как иностранный, с которым нужно бороться, на уровне же бытового общения он выступает как нейтральное средство передачи мысли. С одной стороны – стремление слиться с национальной средой, а с другой – ощущение интеллектуального превосходства над ней. Соединяясь вместе, эти качества ставили Орлова в положение учителя, а в перспективе – и законодателя своего народа. В Киеве, в должности начальника штаба 4-го корпуса, Орлов создал школу для обучения солдат и их детей по ланкастерской методике. Популярность этого заведения
