и чаще всего желчная профессиональная ироничность) не должны иметь никакой связи с его научной деятельностью. Его воображение ограниченно, и даже язык не является его собственным. Это, в свою очередь, находит отражение в природе научных «фактов», которые воспринимаются как независимые от мнений, веры и основ культуры. Таким образом,
можно создать традицию, которая будет поддерживаться с помощью строгих правил и до некоторой степени станет успешной. Но
желательно ли поддерживать такую традицию и исключать всё остальное? Должны ли мы передать ей все права в области познания, так что любой результат, полученный каким-либо другим методом, следует сразу же отбросить? [532]
Если бы Галилей или Коперник подчинились ограничениям такого режима, ни одна из их идей не была бы возможна! Как и в случае с Ньютоном, Гейзенбергом, Эйнштейном или Гёделем! Или с Миллем, Марксом, Гегелем, Кьеркегором или Витгенштейном! И всё же существующие университеты, прежде всего нынешние философские факультеты, стали государственными центрами подготовки такого фимотического самосужения. Более того, по убеждению Фейерабенда, они даже стали очагами прикладной мизантропии, которая препятствовала развитию вверенных им личностей и калечила его так же долго, как слишком тесная обувь калечит ногу китаянки. В этом диагнозе он, в частности, соглашался с самыми радикальными силами «новых левых». О чем он также дает знать Лакатосу в Лондоне.
Дорогой Имре,
Я дочитал Кон-Бендита [533] и полностью с ним согласен. Он, как и я, против теорий. Он, как и я, против организаций. Он, как и я, против «лидеров», будь то профессора, которые «знают», или генералы, которые командуют. Он, как и я, за веселье и против жертв: «Истинный смысл революции – не в смене руководства, а в смене человека». <…> Когда я завершу свою научную карьеру, надеюсь, что моя «человеческая» карьера будет иметь успех (первый шаг: лекция в Чикаго под названием «Philosophy of Science – an Expensive Fraud»[534]) [535].
Если знамения времени его не обманывали, его карьера в Беркли уже была на грани искупительного конца. Ему сообщили, что его коллега по институту Джон Сёрл, глава университетского комитета «За академическую свободу», запустил юридическую проверку, чтобы определить, можно ли уволить Фейерабенда за нарушения правил (перенос преподавания за пределы кампуса, выставление высших оценок без каких-либо доказательств достижений).
В Свободном университете Берлина отношения с руководством института после полутора семестров обучения также настолько обострились, что дальнейшее участие в этом процессе казалось невозможным. Возможно, дело было в бутербродах и сладостях, которые Фейерабенд раздавал в лекционном зале Свободного университета, охраняемом вооруженной полицией, но во время семинара по философии Поппера в октябре 1968 года Юрген Хабермас также неоднократно появлялся на его лекциях: «Этот человек не так уж глуп, он просто воспринимает всё слишком серьезно»[536], – тут же сообщает Фейерабенд своему другу Альберту в Мангейме о появлении франкфуртского шпиона и после первого прочтения недавно опубликованной работы Хабермаса «Познание и интерес» заключает: «Вполне неплохо» [537].
Что особенно поразило его в этом довольно технократическом произведении Франкфуртской школы: «Какие запутанные, чудовищные предложения способен строить этот человек! <…> Никто не способен продвигать науку и одновременно делать ее интересной» [538].
В своей будущей карьере свободного автора Фейерабенд пообещал себе избавиться от всех проблем, «требующих более искусственного способа изложения». Прежде всего, он пообещал отказаться от «точного, скучного, академического стиля» [539].
Staying alive[540].
Уже были составлены планы на весеннюю лекцию 1969 года под названием «Введение в философию» в Беркли – вероятно, на ней снова соберется около тысячи студентов; используя таких авторов, как Лессинг и Брехт, Гейне и Ленин, он будет читать лекции по вопросам житейской мудрости:
Как закончить университет, потратив минимум времени и не нанося интеллектуального ущерба? Как писать так, чтобы это нравилось и тебе, и читателю? [541]
Он планировал групповую работу по созданию коллажей на эти темы. При желании участники, конечно же, могли бы и станцевать свои ответы. Депрессия, как он знал по собственному опыту, скоро пройдет. А пока он просто продолжал раскачиваться. Увлекаемый новым попутным ветром. Так, в начале декабря 1968 года частный иезуитский университет в Чикаго объявил о присуждении ему почетной докторской степени («Они, должно быть, сошли с ума») [542]. В то же время маоисты из лондонского издательства New Left Books объявили о намерении опубликовать собрание его сочинений. А итальянские ленинисты собрались немедленно перевести его на итальянский.
Поэтому педагогически публичные оскорбления Фейерабенда со стороны публики звучат еще более воодушевляюще. «Вы знаете», – зачитывает он студентам этот сценический номер со свободной кафедры в конце зимнего семестра, —
Вы вообще знаете, что значит совершить «революцию»? Совершить революцию – это не значит разбить пару окон, обозвать полицию свиньями и скандировать «Fuck Reagan!»[543] <…> Тру́́сы (вы), интеллигентные деревенщины, озабоченные только собственным удовлетворением, совершенно не думая о других! Вы хоть задумываетесь, что полицейский в этом проклятом штате тоже может быть не совсем счастлив? Что ему живется хуже, чем вам, которым платят за ничегонеделание, за чтение нескольких книг и за перепрыгивания из одной кровати в другую! [544]
Неудивительно, что радикалы Беркли прозвали его «суперлибералом».
М. Ф.
Правила игры. Суперлиберал и трус – именно эти два обвинения Мишель Фуко не хотел бы услышать снова никогда в жизни!
В Венсенском университете было зарегистрировано пять тысяч новых студентов, в том числе около одной тысячи на факультете философии. В принципе, всё было готово к началу занятий в январе 1969 года. Оставался главный вопрос: для чего? Фуко запланировал мероприятия, посвященные «Дискурсу сексуальности» и «Концу метафизики», на первый семестр. Еще до начала занятий в кампусе прошли первые митинги протеста. Главной целью было свести на нет притязания профессоров на власть и контроль.
Конкретный повод для расширения зоны боевых действий появился 23 января, когда ученикам одной из школ Латинского квартала запретили показывать кинохронику мая 1968 года. В знак протеста они прошли маршем к Сорбонне, расположенной в ста метрах от здания, где – теперь всем известны правила – немедленно выразили свою солидарность, устроив забастовку и заняв кабинет ректора. Точно так же, как они это сделали тем днем в Венсене.
Там было занято здание комплекса D, а вход в него забаррикадирован[545]. Менее чем через два часа около двухсот студентов, находящихся внутри, сталкиваются с контингентом из примерно двух тысяч полицейских. Одетые в полную защитную экипировку, они ждут дальнейших указаний во дворе кампуса, имеющего прямоугольную планировку. Переговоры, или то, что они собой представляют, затягиваются. Вскоре после
